Встречный бой штрафников завораживает огнем взрывов и криками, когда под открытым небом противники готовы встретиться на последний раз. Внутри каждого солдата ожидание выстрела - это мгновение, когда каждое слово становится решающим, а каждый удар - последним.
Но передумал. Да и в горле спеклось. Что он ей может сказать? Народ был на пределе. Он знал, что некоторые уже поговаривали: зря с места стронулись, надо было оставаться дома, ничего бы им не сделали. Что, мол, при советской власти день и ночь волтузили в поле и на фермах, что под немцем. Под немцем… Захар Северьяныч невесело вздохнул, оглянулся на свою деревню. Не были вы под немцем, не знаете, каково это… Чужеземцу на своей земле кланяться. Эх, люди, люди… Что вам надо? Какую еще власть? Батраки, рабы.
Останься он в деревне, ему бы припомнили все. Самоуправление – это цветочки. Кнутья, мельница… За это срок бы дали и этапом – в знакомые места. Там тоже жить можно.
До станции, где их ждала погрузка в вагоны для следования в район Лепеля, оставалось еще километров двадцать пути. Так пояснил жандармский патруль. Впереди показалось облако пыли, похожее на такое же, какое поднимал их обоз. Захар Северьяныч сел на коня, придавил кавалерийскими шпорами и выскочил в поле. Отсюда он хорошо увидел колонну, двигавшуюся навстречу. Танки. Немецкие. Кто-то закричал заполошно: «Танки!» И он тут же поднял руку:
– Германцы! Это германские танки! Принять правее!
– Давай, бабоньки, правее!
– Сворачивай в поле!
Колонна немецкой бронетехники оказалась довольно большой.
– Воздух! – перекрывая рев танковых моторов, пронеслось вдруг над запыленными повозками деревни, кочующей в неизвестность.
И тотчас заголосили бабы, запричитали старухи.
Немцы тоже закрутили головами, указывая куда-то в сторону леса, на северо-восток.
Захар Северьяныч огляделся. Место, где застали их самолеты, страшное: кругом на километр-полтора поле. Лес только виднелся впереди. До него тоже с километр, не меньше. Захар Северьяныч резко повернул коня, подскакал к племяннице.
