Встречный бой штрафников завораживает огнем взрывов и криками, когда под открытым небом противники готовы встретиться на последний раз. Внутри каждого солдата ожидание выстрела - это мгновение, когда каждое слово становится решающим, а каждый удар - последним.
– Тараторин, патроны в этот раз не растеряете?
– Никак нет, увязал крепко, – улыбался Тараторин.
– Подсумок застегните.
– Он у меня застегнут.
– Проверьте оружие. Всем проверить оружие. – И он шел дальше. Солдаты расступались, и ему казалось, что им становилось чуточку легче оттого, что он, их ротный, был сейчас рядом с ними, в траншее. Легче становилось и ему рядом с ними. Запах траншеи перед атакой ему казался иным, и он его пьянил.
Гиршман еще гремел своими канистрами, заканчивая раздачу."
"– Ну что, старшина, всех причастил?
– Кажись, всех.
– Спасибо. Не надо.
И старшина Гиршман со всей непосредственностью воскликнул:
– Да это ж никак невозможно, чтобы на трезвую голову под пули пойти! Подставляйте свою кружку!
Фельдшер Екименков быстро вытащил из вещмешка плоскую трофейную кружку. В опрокинутой канистре зашуршало. Запах спирта всегда напоминал Воронцову госпиталь, перевязку.
Он выпил все, что ему налили. Кружка была почти полной. Кто-то протянул кусок хлеба. Может, старшина. Или, скорее всего, Екименков, у которого в вещмешке всегда было что-нибудь съестное.
Артподготовка оказалась недолгой. По Дебрикам сыграли «катюши». Потом, по всей линии перед фронтом Восьмой и Седьмой рот начали рваться тяжелые снаряды. Гвардейские минометы приземлили свои залпы кучно, накрыв деревню. А вот артиллеристы вели огонь по площадям, вразброс, вслепую. Солдаты выглядывали из траншеи и покачивали головами.
