Встречный бой штрафников завораживает огнем взрывов и криками, когда под открытым небом противники готовы встретиться на последний раз. Внутри каждого солдата ожидание выстрела - это мгновение, когда каждое слово становится решающим, а каждый удар - последним.
Опытные окопники, они сразу поняли, что артиллеристы точных целей не имеют, что, скорее всего, никакой разведки не было произведено, и теперь вагоны снарядов летят на ту сторону, как в пустое болото, только для того, чтобы где-то там, в штабах, на генеральский стол легла среди прочих и бумажка и том, что артподготовка произведена в полном объеме, что израсходовано столько-то снарядов такого-то калибра и столько-то такого-то…
Как только артиллерия перенесла огонь в глубину немецкой обороны, в небо взвилась сигнальная ракета.
Связной, стоявший с ракетницей наготове, спросил:
– Давать?
– Не надо, – остановил его Воронцов. – Пойдем молча. Командиры взводо-ов! – крикнул он.
И тут же эхом троекратно отдалось:
– Взво-о-од! Вперед!
Он шел во второй цепи. Связной и фельдшер Екименков хрустели снегом рядом. В проходах, обозначенных сосновыми лапками, строя не держали, бежали толпой, поотделенно. Лишь бы поскорее миновать этот, самый опасный, отрезок нейтральной полосы. Но потом, за линией проволочных заграждений, растеклись по белому полю ровными цепями.
Перед атакой, в блиндаже, он переложил в карман шинели, поближе к руке, медную пластинку иконки-складня с Михаилом Архангелом. Потом быстро разделся и обмотал себя полотенцем. Живот и грудь. Подоткнул концы, чтобы полотенце не сползло.
– Что это у вас, товарищ старший лейтенант? – спросил связист.
– Чтобы вши в поле не кусали, – усмехнулся он в ответ.
– Воши и под холстинкой покоя не дадут, – заметил наблюдательный Добрушин. – Материн, что ль оберег?
– Нет, Василий Фомич, не материн. Невестин.
– Невестин… Вон оно что. Ну да, мы ж на войне не одни. Это нам только кажется, что под пули мы одни ходим. Невестин… Невестин, Александр Григорьевич, все равно что материн.
