В этой напряженной истории спецназовец оказывается на линии фронта между неумолимыми врагами и злобным командиром, который держит его как шашку. В каждой дуэли он выглядит соперником — такая идиотская ирония ситуации. Сколько раз он пытался отбиться от орущего Пётра Романова, похожего на футболиста в бронежиле....
— Машинка Розкина у тебя дома?
— Заныкал, но недалеко здесь. Ещё пять минут надо.
— Возьми для меня. И шептало тоже.
Он снова на секунду замер, а потом тихонько крякнул и ответил:
— Я понял, шеф… Через двадцать минут буду.
Я повесил трубку и посмотрел на маму с Анжелой. Они стояли с широко открытыми глазами и открытыми ртами.
— Да… — пожал я плечами, — У нас же сегодня игра идёт. Эта… ну… типа Зарницы.
— Квест что ли? — спросила мама.
— Да. Он самый.
— Погоди… Военно-патриотический?
— Ну, конечно, — подтвердил я.
— Так его же отменили… Родители были против, вот его и того…
— Ну… — пожал я плечами. — Отменили, да… В официальном порядке отменили, но оставили, так сказать, факультативно. Для желающих. Я подумал, директриса же меня со свету сжить хочет. Значит, надо себя проявлять не только в учёбе. Такие дела.
— Так ночь уже.
— А нам немножко осталось. Только пакет с документами забрать.
Ангелина смотрела на меня, как заколдованная. Вернее, это я был, как заколдованный.
— Заходи, Энджел, — подмигнул я и открыл дверь в гостиную. — Мам, мы быстро переговорим, и я побегу. Ты бы не могла мне бутер сделать с собой?
— Бутер? — подняла брови мама.
— Ну, да, бутерброд. Или три…
— Да, я уже поняла, — покачала она головой и пошла на кухню.
— Я боюсь, — виновато улыбнулась Ангелина, — слишком быстро не получится.
Мы вошли в комнату.
Она снова улыбнулась, чуть более нежно, чуть более растеряно, чуть более виновато и чуть более соблазнительно, чем надо. Она мне точно нравилась, и нравилась давно и отчаянно. Только раньше я об этом не знал, а сейчас вот тело заставило приоткрыться двери Красновского архива.
Ну ещё бы… Какие двери устояли бы, если здесь повышенное сердцебиение, пульс и сладкое подростковое отчаянье. Я перевёл дух. Ангелина не была красоткой в привычном смысле. Её красота была неброской, элегантной и тонкой. И аромат, исходящий от неё, тоже был тонким. Тонким и волнующим. И девичий стан был тонким. И та ниточка, на которой повисли наши отношения. Тоже была тонкой.
