Перепугался, понятно, сразу же предположив, что что-то ужасное стряслось с соседкой, замечательной старушкой Василисой Макаровной, с которой они не просто приятельствовали по-соседски, а, можно сказать, дружили.
Отреагировал Ярыгин, как любой нормальный человек на его месте: не задумываясь, рванул на помощь через калитку, ведущую на соседний участок. Выскочив, увидел молодую девушку, заходящуюся безудержными рыданиями в сотрясающей все ее стройное тело истерике.
Не задаваясь неуместным в такой момент вопросом, что это за девушка и как она здесь образовалась, Прохор поспешил к незнакомке, первым, естественным порывом стремясь как-то помочь, поддержать и по возможности успокоить.
И, ей-богу, сам испугался, когда девица дернулась и отскочила в сторону от его прикосновения как ошпаренная и посмотрела на Прохора совершенно диким, перепуганным до ужаса взглядом покрасневших и опухших от слез глаз. А потом и вовсе ошарашила, обложив и послав подальше. Правда, все же обойдясь без мата, зато направление указала вполне конкретное.
Делать нечего, поскольку было совершенно очевидно, что никакой конструктивный диалог в данный момент с дамой невозможен, Прохор, проводив незнакомку взглядом, пожал недоуменно плечами и ретировался по тому маршруту, который та ему «предложила».
Он бы, в свою очередь, тоже от души послал истеричную девицу, после чего выкинул бы из головы происшествие да и забыл, как умел отделываться раз и навсегда от ненужной информации, если б только не тот ее жуткий вопль отчаяния, схожий с воем погибающего зверя, и ненелогичный, слишком очевидный и слишком сильный испуг.
Подумав пару секунд, Прохор достал смартфон, нашел в записной книжке нужный номер и позвонил.
– А скажи мне, Марина, – спросил он после того, как ему ответили, – это что за барышня у Василисы Макаровны образовалась?
Полине было плохо.
Просто ужасно хреново. После свирепой, какой-то смертельно-зверской истерики, которая с ней случилась, буквально затопив слезами, не давая дышать, и приступа жуткой паники и ужаса, который вызвал у Поли появившийся внезапно чужой, незнакомый мужик, ее будто выключили, словно выдернули провод из розетки, подключавшей ее до этого к жизненным силам и энергии.
Она чувствовала себя разбитой, обессиленной старухой – каждое движение давалось ей с трудом, вызывая сильнейшую ломоту в мышцах, в грудине, тяжело билась в голове пульсирующая боль, а горло, казалось, кровоточило, словно содранное наждаком, так что любой вздох давался с болью и трудом. И невозможно, совершенно невозможно было найти место и позу, в которой бы она могла устроиться, замереть и в которой ничего бы не ныло, не стонало и не болело. И так и сяк крутилась, и все больно, тяжело, а ложась на спину, Полина начинала задыхаться.