В уединенном от шумов мира уголке Полина окунается в поток собственных мыслей, словно погружается в бесконечную чашу кофе. Глаза мельком бегают по двору за окном — привычному местечку с капризами бытия после недавних дождей, и лишь краем ума она оставляет свои раздумья наедине со слабо блестящей стеклышкой....
Во всех прекрасных видах и позах – играющий в океанской волне, загорающий, лежа на шезлонге с замысловатым коктейлем в руках, плавающий в бассейне, страстно целующийся под пальмой… И немного сексуальности в немыслимых размеров постели апартаментов. И на каждом снимке выгибалась эротичной кошечкой, выпячивая прекрасную грудь и округлую попу, стройная блондинка, трепещущая в объятиях Александра.
Полину замутило, и стало вдруг так обидно за себя, за все свои глупые надежды и мечты, за то, что настолько обманулась в человеке, которого, как ей казалось, любила.
Тошно, тоскливо-противно на душе стало…
Она помаялась, шастая из угла в угол по дому и по участку, не в силах ни на чем сосредоточиться и ничего сделать, не находя себе покоя, пока неожиданно не зацепилась взглядом за кофр с гармошкой, что стоял на шкафу в ее девичьей светелке, словно сам дедушка Егор Андреевич подсказал и подвел ее к верной помощнице-подруге и средству от печалей.
Он так говорил, наставляя внучку:
– Если прижмет жизнь, Полинушка, и тошно на душе станет, что прямо невмочь, то всегда поплачет, посочувствует и разделит страдания с тобой подруга твоя верная, гармонь, и песня. И поможет, и исцелит. Не бросай, люби да береги ее.
Берегла и обихаживала родную гармонь деда Егора бабушка Василиса, отдавала раз в год на профилактику мастерам, а когда приезжала Полина, гармонь торжественно доставалась со шкафной «ссылки» и переносилась на постоянное место в гостиной.
Как же это она про нее совсем забыла-то в этот раз? «Вот как жизнь скрутила, что даже про подругу верную позабыла ты напрочь, Полина Павловна!» – укорила она себя.
И, достав любимый инструмент, привычно закинув на плечо ремень, приладившись и взяв пару аккордов, почувствовала Поля, что попускают ее и тоска, и обида. И неожиданно посетило внезапное понимание: а ведь она ни разу не говорила Александру, что умеет играть на гармошке. И песен ему любимых не пела.
