В уютном городке Ленинград, окружённом морем, четыре человека встретились случайно — два инженера и двое молодых девушек. Зима приносит надежды на теплую жизнь, но и предвещает опасности. Они отправляются через ледяную Неву к старым судам, где каждый видит свое предназначение в этом холодном мире. В морозе и снежках их пути переплетаются, открывая тайны прошлого и будущего....
А когда я поворачиваю к выходу из самого замечательного музея, то состояние делается жеребячье — такое, как бывает в длинном рейсе после радиограммы с приказом о возвращении домой. Мне важнее хорошая репродукция, которая всегда со мной, нежели час в Лувре или месяц в Эрмитаже.
— Ты говоришь об искусстве?
— Да. Настоящая живопись и настоящая скульптура требуют многолетнего общения. Потому я неохотно хожу в музеи.
— Ты, сынок, тоже утратил вкус к подлинному... Тебе не кажется, что слева двадцать открылся огонь?
Я взял бинокль и увидел топовые огни.
— Он должен уступить нам дорогу, — сказал я.
— А ты уверен, что хоть один человек есть у него на мостике? А если он идет на автомате, потому что вокруг океан и пустынное место? И вахтенный штурман пьет пиво в баре тремя палубами ниже мостика и слушает вопли битлсов?
— Все может быть, — пробормотал я. — Пеленг не меняется.
— Ну и что ты будешь делать? — захихикал старик. — Ты должен сохранять курс и скорость неизменными, так?
— Так гласят правила, — пробормотал я.
— Он раза в четыре больше тебя, а под твоими ногами восемь десятков людей. Он разрежет вашего скобаря на ровные половинки. Чем тогда тебе помогут правила?
— Черт! — сказал я. — Пеленг не меняется. Суммарная скорость узлов тридцать пять.
— Не буду тебе мешать, сынок, — сказал старик, отвернулся от огней танкера и захрипел старинную песенку. Ее хрипели еще на кораблях Васко да Гамы:
Очень пригожа девица,
Очень мила и прекрасна!
Скажи, скажи, моряк, Ты ведь жил на кораблях, -
Так ли прекрасны
Корабль, парус или звезды?
Я позвонил в машину и сказал, что возможны реверсы.
Красиво выглядел супертанкер сквозь оптику пеленгатора. Он шел миль под двадцать, но бульба в носу гасила волны, и казалось, что он увеличивается в размерах, стоя на месте. Пеленг отходил на корму едва-едва. На трубе, подсвеченной прожекторами, извивался какой-то морской гад.
Супер промчался в миле по корме. Старик оказался прав. Ходовая рубка танкера была освещена, и в ней не было даже собаки."
"Сто тысяч тонн стали и нефти неслись через океан сами по себе. Ребята на супере были убеждены, что на море нет самоубийц, что любой уступит им дорогу, если ему дорога жизнь хотя бы на шестипенсовик. Плевать они хотели на правила.
— Это недоразумение, — пробормотал старик, глядя вслед танкеру.
