Автор
Тугие бандажи и узкие ремни превращают ее в образ из старинных романов. Вокруг неторопливо шуршат платье и туфельки, а сердце колотится как стучат молоточки машинок на концертах ткачей. Вместо обычной двадцатипятилетней девушки перед зеркалом — фигура из книг Маргарет Митчелл, боящейся лишиться привилегий. Начало романтики оборвано как раз в середине, и каждый вздох становится напоминанием о том, что впереди еще много недоразумений и ошибок....
Последний год Маша все чаще забывает, что трахать ее — это исключительно моя добрая воля и удовлетворение своих потребностей, а не прописанная в конституции обязанность. Когда в прошлый раз нашел себе, как мне казалось, нормальную женщину, Маша закатила целую истерику.
Тогда мы крепко поругались.
Но с той женщиной у меня так ничего и не сложилось, Маша успокоилась и все пошло, как пошло.
Сейчас, когда она ведет себя так, словно я ее собственность, меня эти фокусы начинают напрягать. Достаточно сильно, чтобы взять ее за запястье и довольно грубо отбросить руку от своей ширинки.
— Какие мы нежные, — недовольно кривит губы Маша. — Что, у тебя снова случилась любовь?
— Садись в машину, Маша, — уже не предлагаю — приказываю. — Или будешь добираться в свою Тмутаракань на перекладных.
На нее это всегда действует, потому что еще больше чем хороший секс и деньги, Маша любит комфорт: ездить в дорогих тачках, ужинать в самых лучших ресторанах, пить самое вкусное вино. И оптимально — чтобы за все это платил какой-то кошелек с ножками.
В машину она все-таки садится, даже уже почти безропотно.
По пути рассказывает какие-то байки про отдых, про то, что движение на Бали ужасное, что она даже пешком ходить боялась и вообще почти все время проводила на берегу в компании фруктов.
Маша живет в двушке в доме старой планировки. Пару раз вроде загоралась идеей купить приличное жилье и даже выклянчивала у родителей деньги, но потом «вдруг» решала, что она все равно много путешествует и эти деньги лучше потратить на то, чтобы посмотреть мир, а не на покупку четырех стен, в которых она будет проводить максимум два-три месяца в году. Я даже не стал вмешиваться, когда она в очередной раз все просрала и снова пришла к отцу.
— Может, зайдешь? — Маша делает такое лицо, как будто я очень сильно упаду в ее глазах, если откажусь."
"Как будто мне не насрать.
— Маш, у меня дела. Если что-то очень срочное — звони, пиши письма. В крайнем случае — бей в колокол.
— Мой младший братик стал взрослым и широким шагом идет в новую жизнь с какой-нибудь правильной телочкой, — язвит она. До сих пор, наивная, верит, что я на это ведусь. — Кто хоть, скажи.
