В забытых Богом лесах Горе Луково, где нет ни одного озера или болота, тянутся бесконечные чащи и глухие дебри. Здесь даже черти предпочли бы не оказаться, называя это место Бабий омут. Чарующая и мрачная атмосфера этой книги создает предчувствие чего-то таинственного и невидимого за каждым поворотом лесной тропы....
И давай вонять, вроде я у нее из зубов вырвал…
— А сын не ее?
— Да нет. От первой…
Лесорубы понимающе умолкли."
"— Да ведь не то обидно, что ударила каталкой. Я б ей мог звездануть и кулаком. Но ведь баба пополам развалится. Боялся насмерть уложить. Она тем пользовалась. И грызла все время, что меня чуть не из милости держит. Будто на мой заработок не только сыну помогать, самому не прокормиться. Что я в семье не кормилец, а иждивенец, дармоед. Короче, выводила из себя.
Второй «трофей» сидел у печки, грелся. Его уже переодели в сухое. И ни о чем не спрашивали. Видя, как давится мужик воздухом, проталкивая обиду.
Не скоро рассказал, что случилось с ним. Лесорубы, слушая его, едва сдерживались.
Александр был в свое время известным человеком. Физик.
Александра поместили в клинику. Болезнь затормозили. Но излечить от нее не смогли. Назначили пенсию. Этого пособия перестало хватать семье. Дочь-студентка не умела жить экономно. Жена и тем более. Начались ссоры. И вскоре Александр услышал, что он — кретин и импотент, что жить ему осталось не больше полугода, что от него уже воняет трупом и могилой.
Он терпел, потому что не представлял себе жизнь без семьи, пока не приехал в гости его отец — лесничий из Якутии.
На третий день, назвав невестку и внучку сбесившимися дурами, собрал в чемодан кое-какие вещи сына и увез его к себе, не очень интересуясь его согласием на переезд. Лечил его травами, настоями. Поил отстоем древесного угля. Заставлял есть салат из сырой свеклы, пить чай, заваренный на шиповнике, потом применил и настой женьшеня. И поставил на ноги.
