В темном лесу на фоне мгла скользят тени военных машин и рябь дорог, переплетающихся с шоссе. Здесь ощущается атмосфера неуклюжей скорости и незримого опасения — словно каждый шаг приводит к новым испытаниям и загадкам.
Никакого туберкулеза у меня в тубдиспансере не находили, а на следующий год все с трогательным постоянством повторялось сначала.
И где-то в старших классах, не помню из чьих уст впервые прозвучало:
– Такие, как ты, в девятнадцатом веке умирали от чахотки к тридцати годам…
Тридцатилетие тогда казалось мне рубежом безмерно далеким, а смерть от чахотки – очень романтичной. Впоследствии версия как бы сама собой обрастала подробностями: после моей смерти должно было остаться двое малолетних детей, растерянный муж, несколько неплохих акварелей, три тетрадки со стихами и вложенными в них засушенными полевыми цветами, а также неоконченный роман о любви, в котором героиня непременно должна гулять над обрывом, тосковать с цыганским табором и плести венки из черемуховых ветвей.
Потом обо всем этом было благополучно забыто, и лишь по достижении двадцати восьми лет я вдруг ощутила какое-то неясное беспокойство. Добросовестно исследовав его всеми доступными мне способами, я вдруг получила в награду за настойчивость обескураживающую мысль-знание: «Ты разве забыла? В двадцать девять лет ты умрешь…»
Невроз, развившийся у меня в течении следующего полугода, легко описывается в медицинских терминах, но почти не поддается описанию обычными словами.
Странноватое ощущение, надо признаться.
* * *В большой комнате Антонина с приятельницей собирались на дискотеку. На диване валялись джинсы, юбки, блузки и футболки.
