В темном лесу на фоне мгла скользят тени военных машин и рябь дорог, переплетающихся с шоссе. Здесь ощущается атмосфера неуклюжей скорости и незримого опасения — словно каждый шаг приводит к новым испытаниям и загадкам.
Мне было восемь лет, а Вовке – десять, но он был ниже меня ростом, и при игре в пятнашки у него не было никаких шансов от меня убежать. Мы сидели на скамейке под старым тополем, и я чертила полукруги вытертым носком туфли, а у Вовки ноги до земли не доставали и он ими возбужденно болтал и рассказывал мне, что все взрослые делают ЭТО, но от детей скрывают, а сами делают ЭТО чуть ли не каждый день, потому что ЭТО хотя и неприлично, но очень приятно…
– Врешь! – сказала я, потому что рассказанное Вовкой никак не укладывалось в моей голове.
"И тогда Вовка привлек на помощь логику, и сказал, что у всех взрослых есть возможность каждый день покупать себе конфеты, пирожки и мороженое, но они этого почему-то не делают, а происходит такая непонятность оттого, что им все это по фигу, так как у них есть гораздо более интересные вещи, которые они и проделывают втайне от детей. Этот аргумент произвел на меня весьма сильное впечатление, и я впервые в жизни взглянула на Вовку с уважением.
Потом торжествующий Вовка уволок книгу назад, а я еще долго сидела на скамейке и думала о том, что, похоже, Вовка прав, и взрослые почему-то скрывают от детей огромный и очень важный кусок мира, и с этим пока ничего нельзя сделать, но со временем…
Но ведь теперь-то я – взрослая! – думала восемнадцатилетняя Белка в объятиях Олежки, вспоминая восьмилетнюю Анджу под старым тополем, которая тоже считала себя взрослой…
А я, сегодняшняя Анжелика Андреевна, которой уже глубоко за тридцать, – могу ли я считать себя «окончательно взрослой»? И где же в этом вопросе та точка опоры, о которой так бесплодно и самонадеянно мечтал кто-то из древних?
В общем, в нашей тогдашней паре я считала себя чуть ли не декадентски-порочной, а Олежку – наивным и бесхитростным.
