В душном доме накаливают жар на весь день. Гневное проклятие Яги затачивает сердца, пока неясный заговор Черной Мессы разгорается в глубинах призрачных корней лавы. Жизнь переполнена страхом и надеждой, когда каждый шаг может быть последним.
– Вот и у меня те же проблемы…
– Стало быть, думать будем…
Но долго думать нам не дали – едва не снеся дверь, в горницу вломились четверо стрельцов, да еще Митька держал в охапке двоих, пытаясь изобразить служебное рвение:
– Никита Иваныч, я их не пускал! Нельзя, говорю, без доклада. Их благородие с бабулей думу думают! А они, окаянные, так и прут…
– Беда, сыскной воевода! – шагнул вперед один из стрельцов.
– Царя убили? – вскинулся я.
– Хуже! Дьяк Филимон с ума сошел…
На этот раз мы отправились всем отделением.
– А еще купцу Манишкину бумагу нечестную подписал, будто у него холстина батистовая для производства портновского дюже подходящая.
– Ну что ж, сыворотка правды успешно действует. Как вы полагаете, долго продержится этот эффект?
– Часа два, а то и три, – задумчиво решила Баба Яга, а из толпы уже подбрасывали провокационные вопросики:
– Эй, длинногривый! А вот ты нам про бояр расскажи, правда ли, что они в царском тереме только водку жрут да девок щупают, а об судьбе Отечества никто не радеет…
– Правда! – вдохновенно вопил Филимон, осеняя себя размашистым крестом.
– Митя, рот закрой, спустись с небес и слушай мой приказ.
– А? Что? Вы мне, воевода-батюшка?
– Тебе, дубина стоеросовая! – рявкнул я. – У нас в отделении пропажа – свидетель сбежал. Кучерявенький такой, с длинным носом, зовут Шмулинсон Абрам Моисеевич, ты его знаешь. Наша бабушка, в порядке программы охраны свидетелей, несколько уменьшила его рост, чтоб спрятать понадежнее, а этот несознательный элемент взял и сбежал. Так вот, пока его куры не склевали, найди и верни.
