В душном доме накаливают жар на весь день. Гневное проклятие Яги затачивает сердца, пока неясный заговор Черной Мессы разгорается в глубинах призрачных корней лавы. Жизнь переполнена страхом и надеждой, когда каждый шаг может быть последним.
Я бы на месте мужика того прямо в отделение так и пошла. Надо бы его найти и свидетельские показания к делу пристроить. Он из себя-то каков?
На этот раз Митька на удивление долго молчал, чесал в затылке, морщил лоб, искренне пытаясь вспомнить.
– Нет, не могу сказать, бабуля… Обычный такой. Как все. Только вот… не наш он.
Баба Яга бросила на меня выразительный взгляд. Я слегка кивнул, что ж – многое становилось понятым.
В отделении нас ждали. Стрельцы из еремеевской сотни доложили о некоторых мелких проступках, паре семейных скандалов, поимке одного конокрада и одной попытке церковного самосуда.
– Богомаза одного знаменитого от отца Кондрата с братией едва отбить успели.
– Странно… Отец Кондрат всегда производил впечатление человека солидного, уравновешенного, он даже голоса никогда не повысит. При мне, по крайней мере…
– Ну, вообще-то, – замялся стрелец, – батюшка наш порой… себе позволяет.
"– Это уже интересней, – воодушевился я, цитата мне понравилась, – и что же учудил наш преподобный, находясь в состоянии алкогольного опьянения?
– Богомаза приезжего начал доской иконной по башке бить. Два дьякона вмешались было, а как увидели, чего этот иконописец там намалевал, так и сами рукава позасучивали… Он кое-как вырвался, да в бега! Отец Кондратий с дьяками – за ним, кадилами над головой крутят, матерят его всячески, мы, когда увидали, еле отбить успели…
– Где задержанные?
– А… это… можно разве? Духовных-то особ в отделение особо не потащишь, проклянут еще…
– Перед законом все равны, – наставительно отметил я.
– А вот его мы в поруб запихали, – облегченно вздохнул стрелец.
– Ну… вообще-то это у нас камера предварительного заключения, а не гостиница. Но, с другой стороны, темнеет уже, гнать человека на ночь глядя – тоже не дело. Ладно, утром сам с ним поговорю.
Я прошел в терем, Яга уже вовсю хлопотала у печи, а Митька скромненько сел в сенях.
