В сером мареве шоссе машина скользила по тоннелям унывания. Я, случайно попавший на рабочую смену в пароходное сообщество, осознал свою судьбу через мелкое невезение. Замерев перед страстной интуицией и необъятным потоком времени, я увяз в загадочной истории Ярославского речного пароходства, где каждое движение нарушало равновесие мироздания....
Ничего себе «отпуск» выдался!
Сколько же я перевидал за эти месяцы отметин войны — разбитой техники, оставленных позиций, а еще — пирамидок из камней, а то и просто столбиков с номером над братскими могилами, которые кому-то выше пришло в голову называть бездушным словом «санзахоронение». А ведь там, поротно, повзводно — как воевали — лежали искромсанные убийственным металлом молодые советские парни. Да, гибла в первую очередь именно молодежь, не успевшая набраться жизненного опыта.
Армия отходила все дальше на восток, а не сумевшим эвакуироваться жителям на западе советской страны, уцелевшим после бомбежек, расстрельных «зачисток», голода, еще предстояло на себе узнать, что такое «оккупация» с ее «новым порядком».
Горько было смотреть на вспоротую солдатскими лопатками землю-кормилицу с черневшими язвами-окопами со стенками, местами обвалившимися под тяжестью стальных чудищ на гусеницах, изрыгавших смерть из своих стволов-хоботов.
Я возвращался в наш разведвзвод, чтобы продолжать вести свой личный счет уничтоженной фашистской саранчи.
Дальше грунтовка шла по косогору, спускавшемуся вниз, к ручью. На мужичка деревенского вида я обратил внимание совершенно случайно. Он косил траву на лугу. Пот со лба утирал, по сторонам поглядывал. Да вот как-то неловко у него это выходило. Был я в деревне, видел, как косили, и сам косил. Странно! Мужик в возрасте, а косить не умел. Быть такого не должно, деревенские сызмальства с косой управляться умеют.
Подозрительно мне это стало. Нет, я не впал в истерический психоз НКВД, люди которого, наряду с совершенно необходимой в условиях войны бдительностью для выявления шпионов и диверсантов, часто переусердствовали, всех подозревая в измене и предательстве, в крайнем случае — во вредительстве.
Я сделал кружок, вернулся к деревне и постучал в крайнюю избу. Спросил вышедшую старушку — не угостит ли молочком.
— И, милой! Откель молочко-то? В деревне коров не осталось.
— Ну, нет, так нет. Извини, мать.
И пошел, раздумывая. Очень даже интересно — для чего тогда тот мужик траву косит? Сено заготавливает для домашней скотины? Для какой, коли коров в деревне нет?
Вот потому и решил я мужичка того задержать да передать особисту. Хоть и не любил я их, но пусть с мужичком разберутся — это их хлеб, их работа.
Пошел навстречу мужичку.
