В сером мареве шоссе машина скользила по тоннелям унывания. Я, случайно попавший на рабочую смену в пароходное сообщество, осознал свою судьбу через мелкое невезение. Замерев перед страстной интуицией и необъятным потоком времени, я увяз в загадочной истории Ярославского речного пароходства, где каждое движение нарушало равновесие мироздания....
Я же хотел только защитить Родину от сильного и беспощадного врага. Меня этому учили, я был к этому готов — так не дадут же, вот что обидно.
Ни за Сталина, ни за его окружение я воевать не собирался, чужды они мне были, и тем более не хотелось быть расстрелянным с клеймом «враг народа». Кто из нас больший враг, большее зло именно для народа, еще надо разобраться.
Пока я размышлял, сержант вышел из землянки, поправил на поясе кобуру с наганом. В руке он держал пакет — видимо, с нашими документами.
— Встать! Вперед — шагом марш! И смотрите мне — шаг в сторону расцениваю как попытку побега, стреляю без предупреждения.
Мы побрели по дороге. Сзади, весело посвистывая, шел сержант. На наше счастье, нам не связали руки.
Отошли от землянки особиста уже довольно далеко — километра три-четыре, как сзади донесся быстро нарастающий рев мотора.
— Воздух! — крикнул старшина. Мы стремительно бросились в разные стороны от дороги.
— Куда! Стоять! — Сержант схватился за кобуру нагана, и это промедление стоило ему жизни.
Раздался приглушенный ревом мотора треск пулеметов, над нами пронеслась тень «мессера», и сержант упал.
Я поглядывая на небо, выжидал, опасаясь возвращения истребителя. Нет, улетел дальше.
С другой стороны дороги поднялся старшина. Я перевел дух: «Жив!» Мы, не сговариваясь, бросились к сержанту, лежащему на дороге."
"Готов! Две пули крупнокалиберного пулемета буквально разорвали грудную клетку. Это тебе не в землянке арестованных в ухо бить, сержант, на фронте реакция нужна.
Я расстегнул на сержанте ремень с кобурой и протянул старшине:
— Надевай!
— Ты что, мародерствуешь?
— Дурень ты, старшина! У тебя ремень в землянке отобрали, от тебя арестованным за версту несет.
Больше уговаривать старшину не пришлось. Он надел ремень, расправил гимнастерку, крякнул.
— А ты как же?
— К комбинезону ремни не положены.
Я вытащил из сжатой руки мертвого сержанта пакет.
— Почитаем, что особист написал.
— Да ты что, танкист, никак не можно! — изумленно-испуганно глядел на меня старшина.
— Лечить голову тебе надо, старшина.
Я вскрыл пакет, достал красноармейскую книжку старшины, передал ему. Книжку Петра с фотографией жены сунул в свой карман. Развернул сопроводительную бумагу.
— Так, «…препровождается в Вязьму…», так, «…НКВД… двое изменников Родины…» Слышь, старшина, мы изменники!
— Тьфу!
Я разорвал сопроводительную бумагу на мелкие клочки и пустил их по ветру.
— Радуйся, старшина, мы свободны.
