В мире где никому нечего делать, нет ни друзей, ни врагов, только пустота и тишина – такова жизнь без проникающей боли и шока. Каждый день как будто бы замедленный, скучный и незначительный. Но когда ты умираешь во сне, мир меняется: страх и одиночество рушат здравые моральные нормы....
– Да-да, с той самой, когда мне с моей сменой пришлось вокруг блокпоста территорию убирать, кучу разодранных в хлам волкопсов собирая по частям. Снайпер хренов, легенда Зоны. Я, конечно, в курсе, сколько ты стоишь. Но сейчас я на это плевать хотел. Один мой боец стоит сотни вонючих сталкеров, и сейчас его не я, а ты, падла, в расход пустил. Так что по моему мнению, любой вонючий сталкер не стоит даже пули. Вас не стрелять, вас забивать надо до смерти. А трупы на капоте распинать, чтоб другим неповадно было в Зону соваться.
Он говорил, а его бойцы тем временем неторопливо так отмыкали магазины от своих автоматов, двигаясь в мою сторону с явным намерением окружить. Понятно зачем. Без магазина АКМ с деревянным прикладом становится еще более удобной дубиной для зачистки Зоны от тех, кому отказано в пуле. Мягко скажем, нехорошая смерть. Те, кто имеет опыт в такого рода казнях, стараются не бить жертву по голове. И тогда процесс убийства человека может занять неопределенно долгое время, крайне мучительное для убиваемого.
– А что, Пианист, один на один слабо? – усмехнулся я. – Кулак на кулак? Или ты умеешь только дерьмо за сталкерами подчищать, да убивать их чужими руками?
Честно говоря, не знаю, на что я надеялся. Убежать всё равно не получилось бы – ночи в Зоне светлые, подстрелят в спину как зайца. Взять на понт Пианиста? Слабореально. Мы, сталкеры, для «боргов» – нечисть. Мутанты, от которых Зону надо зачищать любыми способами.
Но Пианист повелся. Видимо, не захотел рисковать авторитетом.
– Стоять, нах! – рявкнул он своим мордоворотам, и те замерли на месте, сжимая в руках автоматы хватом за ствол. Мигни шеф – и замолотят приклады по моей тушке, никакая рукопашка не спасет, когда тебя в несколько дубин обрабатывают хорошо подготовленные и добросовестно откормленные бойцы.
Но шеф, по ходу, решил всё сделать сам. Что ж, я на это и рассчитывал. Какой-никакой шанс… на что? Даже если я и уделаю Пианиста, его пристяжь следом уделает меня – чисто чтоб за командира отомстить, это на их рожах написано. Но я ж по простому помереть не могу, мне всегда надо посопротивляться неизбежному. Такой вот у меня сложный характер…"
"Пианист бросился молча.
