В мире где никому нечего делать, нет ни друзей, ни врагов, только пустота и тишина – такова жизнь без проникающей боли и шока. Каждый день как будто бы замедленный, скучный и незначительный. Но когда ты умираешь во сне, мир меняется: страх и одиночество рушат здравые моральные нормы....
И сейчас у генерала, как и у всех остальных, возвращенных к жизни, было лишь одно желание – сполна отплатить Монументу и его фанатикам за всё. Ведь, как известно, в «Борге» всегда отдают долги.
Но Монумента больше не было. Вокруг того места, где я стоял, по полу были разбросаны осколки, большие и малые, похожие на бесформенные куски грязноватого стекла. А чуть подальше стояли, сбившись в кучу, фанатики, в один момент лишившиеся и предмета своего поклонения, и веры, ради которой они и жили столь долгое время.
Между тем ожившие сталкеры начали сжимать круг, и их намерения были очевидными.
– Стоять! – заорал я, бросаясь к черному живому танку, как и все остальные «монументовцы» застывшему в нерешительности от такого поворота событий. Вырвав из стальных рук пушку Гаусса, я выстрелил в пол.
Яркая вспышка на мгновение ослепила даже меня самого, хоть я и предусмотрительно прикрыл глаза.
– Стоять, нах! – вновь прорычал я. – Мало вам смертей? Только что получили свои жизни обратно, и сразу же собираетесь отнимать их у других? А ну-ка назад все.
Нет, я не был пацифистом, ратующим за то, чтобы все жили в мире и согласии, почесывая при этом друг другу спинки и вытаскивая блох из шевелюр. Пока существуют на земле люди, не будет на планете ни мира, ни согласия – такой уж это воинственный и вечно всем недовольный вид под названием «хомо сапиенс». Просто я осознавал, что вот-вот тут начнется бойня, в которой еще неизвестно кто победит – решительно настроенные и превосходящие числом сталкеры, или деморализованные, но хорошо вооруженные «монументовцы».
Но, похоже, мои благие намерения не всем пришлись по вкусу.
Внезапно со всех сторон вновь раздался мощный голос – сильный, уверенный, умеющий убеждать и натренированный заставлять повиноваться.
