Немногим повезет. Медвежонок горстями их ел. Кислая кашица из муравьев быстро очищала брюхо.
Пусть лакомится, пока не стал взрослым, совсем большим. Не стоит его близко подводить к людям.
Темнело. Фартовые не отходили от костра. Страх пережитого иль предчувствие держали их у огня всех вместе. Медведица знала: на стаю, даже человечью, в одиночку нападать нельзя. Опасно. И, прождав до глубокой ночи, ушла в тайгу.
Утром ее следы заметил Тимофей. Матуха была в двух шагах от шалашей. Указав на ее следы, сказал коротко:
— Сматываемся. К хренам все. Иначе не выберемся отсюда живыми. Всех перекрошат. Не зря к Мертвой голове никто не хотел идти на промысел. Шустрей собираемся и линяем.
— А пушняк? — вякнул Полудурок.
— Пока тебя из шкуры не вытряхнули и нас, срываться надо.
— Разуй зенки! Глянь, какие катушки оставил зверюга! С тыкву. Такой махаться станет, некому будет в село хилять.
— Кончай трехать!.Собирай сидор и «ноги-ноги», — торопил Филин, которому вовсе не хотелось еще раз попасть под медведя.
Собрав пожитки в считанные минуты, забив пушняк по рюкзакам, решили продукты забросать хвойными — лапами и днями приехать за ними на лошади, забрать в село.
Нарушив традицию, перед дорогой даже чаю не попили. И вскоре, став на лыжи, покинули поляну, потом и заимку. Миновали распадок. И, выбравшись из него наверх, заспешили в село.
Условники не оглядывались, не отдыхали. Иначе увидели бы старую медведицу, выбравшуюся из распадка по следам. Она увидела уходящих людей. Они были уже далеко от нее. Их не догнать, как не вернуть в берлогу хозяина."
"Люди спешили уйти. Это матуха поняла сразу, едва пришла к брошенным шалашам. Оставили и мясо медведя. Забрали лишь шкуру. И матуха, обнюхав следы, поняла: не вернутся сюда люди.
А промысловики уже к вечеру вошли в Трудовое. Оставив пушнину в госпромхозе, рассказали обо всем.
— Могли б на шухере застремачить. Да только кто ж знает, кого еще ожмурили бы зверюги? Их там до хрена и больше, — сказал Филин. И в подтверждение показал шкуру последнего, уже серого, горностая.
Охотникам, пожалев за пережитое, дали десяток дней отдыха. А после этого велели прийти всем вместе.
— На корюшку вас отправим. Она у нас на особом счету. Теперь из охотников рыбаками станете, — сказал Иван Степанович. И вприщур наблюдал за Филином, смеялся в душе: «Прав был Тимка! Тяжело мужику расставаться с пушняком. Вон как руки трясутся. Словно собственную шкуру отдает. Знать, нелегко далось. Ну да тем дороже заработанное».
Старший охотовед понимал, что припрятал Филин пушняк от милиции. Да и как иначе? Ведь всякий день в тайге — это не отдых, это работа, с которой не всякий справится. А каждая шкурка — подарок тайги. За страх и терпение, за голод и холод, усталость и боль.