В тени кленов и лип, где Михаил Гройс провел долгую прогулку утрою дня, ожидая своей судьбы. В кофейне он встретится с массажистом, а вечером – с теми, кто готов предложить ему последнюю возможность в жизни. Ключ к решению всех загадок за закрытыми дверями найдется именно здесь....
Но слушайте, тогда все складывается! Одинцова уходит от Гройса расстроенная и оскорбленная. Встречается с читателем – или, допустим, с друзьями. Рассказывает им про мерзкого старикашку.
– И что дальше? – насмешливо спросил Илюшин. – Ее поклонник резво спрыгивает с ума и решает отомстить? И для этого похищает бедного больного старца?
– В твоем пересказе это выглядит как-то менее убедительно, – пробормотал Сергей.
– В любом случае – собираемся.
– Куда?
– Как куда? К Одинцовой. Надо расспросить ее, кому она говорила о встрече с Гройсом.
Стрела получилась отличная. Возможно, кто-то назвал бы ее аляповатой – с этими серебряными полосками, поблескивающими на солнце, с пучком крошечных белых перьев и тремя грязно-бурыми. Но сам Гройс остался очень доволен.
Он боялся, что Ирма вздумает поменять белье, но опасения были напрасны. Когда утром она вошла к нему в комнату с зеркалом и бритвенным станком, старик понял, что сегодня все закончится.
– Раньше приговоренным к смерти обязательно давали побриться, – сказал он, с усмешкой глядя на нее.
И подмигнул, давая понять, что не всерьез.
Все-таки она прекрасно владела собой. Он ожидал метнувшегося в сторону взгляда, румянца, смущения – хоть какого-нибудь признака, что удар достиг цели. Но Ирма сложила губы в недовольную скобочку:
– Я просто не могу больше выносить вашей неряшливости. Вы видели себя со стороны?
– Откуда! Вы же не даете мне зеркала.
– Так полюбуйтесь.
Гройс взглянул на свое отражение и вздрогнул.
Сколько он здесь? Неделю? Чуть больше? Эти дни смыли с его лица наносное благообразие и смирение, обнажив жесткое волевое лицо с саркастическим изломом губ.
Ирма протянула ему помазок и поставила рядом мыло.
Гройс неторопливо брился, пока она сидела рядом. Лезвие скользило по коже, и он испытывал почти забытое чувство удовольствия от того, как чисто и ровно оно бреет. Как будто он много лет не испытывал этого ощущения!
Он промокнул остатки крема влажным полотенцем и спросил про одеколон.
– Одеколона нет. Могу предложить увлажняющий крем.
– Черт с вами, тащите, – согласился Гройс.
Похлопал себя по щекам, принюхался к ладоням – не завоняет ли земляникой? Но пахло приятно, какой-то свежей травкой и, почти неуловимо, детским мылом.
– Вы прекрасно выглядите, Михаил Степанович! – искренне сказала Ирма. Кажется, она была чем-то очень довольна.
– Только благодаря вам, – галантно поклонился Гройс.
