В тени кленов и лип, где Михаил Гройс провел долгую прогулку утрою дня, ожидая своей судьбы. В кофейне он встретится с массажистом, а вечером – с теми, кто готов предложить ему последнюю возможность в жизни. Ключ к решению всех загадок за закрытыми дверями найдется именно здесь....
Старый уже слишком, чтобы такой вес в рывке поднимать с корточек.
– Старый, старый, – пробормотал Илюшин без всякого сочувствия и вдруг обернулся к Гройсу. – Михаил Степанович, когда становишься старым?
Бабкин от его бестактности поперхнулся чаем. Моня и Сема с одинаковым изумленным выражением, придававшим их лицам нечто комичное, уставились на Макара.
Только Гройс, казалось, не удивился и не обиделся.
– Никогда, – спокойно сказал он. – Нет никакой старости, Макар. Юность есть, а старости нет. Это все выдумки молодых.
Соловей по-прежнему пел в ветвях, Люся клялась, что невиновна, старенький трамвай громыхал по путям, развозя влюбленных и безучастных.
– Нет, я все-таки одного не понимаю, – громко сказал Верман, нарушая неловкое молчание. – Объясните же мне, Макар!
– Что именно?
– Как вам пришло в голову использовать пароль из детектива Одинцовой? Она же могла все понять! И вместо праздника мы бы имели панихиду, а я бы уже гладил траурный галстук, чтобы достойно выглядеть возле ваших могил.
Илюшин рассмеялся.
– Видите ли, Моня, мне известен один большой писательский секрет. Обещайте, что никому не скажете.
– Да чтоб я поперхнулся этим вашим секретом!
Верман подался вперед, приоткрыв рот.
– Слушайте и знайте, – сказал Илюшин. – Ни один автор, написавший больше двадцати книг, никогда не помнит собственных текстов.
Праздник удался – это признавали все, собравшиеся в доме Курчатовых. Бесконечно ели, пили, говорили цветистые тосты о мудрости, красоте и здоровье юбилярши.
Василий был приветлив и немногословен. Послушно обнимал многочисленных теток и дядюшек, чьи лица к концу празднества слились в одно. Притворялся, будто помнит их детей. Помог отцу открыть шампанское, наравне с женщинами таскал блюда из кухни, а когда дело дошло до коньяка, разливал, начиная с самых старших и уважаемых членов большой семьи. Поднимал тост в честь бабушки, аплодировал тостам других, не разбирая слов, смеялся, когда смеялись все, торжественно молчал, когда наступала тишина, – оказалось, что можно существовать в потоке, совсем не вдумываясь, что происходит вокруг.
И ни разу, ни разу не встретился взглядом с Динарой.
Она все время оставалась где-то вдалеке, свежая, с кроткой улыбкой на губах, и почтительно склонялась перед восточной родней Альфии. Борис мог бы быть доволен такой женой. Он и был доволен: поглядывал одобрительно, шутил, даже поцеловал руку.
