Автор
Сумерки скрывают неясный замок из песка, где бегемотовые глаза фойе и затаившийся женский голос отражают невзгоды Вероники. Ее платье явно указывает на непростую ночь, но она уже в полном разуме, готовясь к продолжению приключений.
— Да, мне многое безразлично, — проговорила я, запоздало понимая, что не надо было ввязываться в этот дурацкий разговор. — И в том числе, кто с кем спит… Я вообще не считаю это темой для общей беседы.
— А видно, кстати, что эта тема тебе до лампочки, — Артемова удовлетворенно улыбнулась. — Поэтому-то тебя твой мальчик и бросил. И что-то на его место кандидатов не видно…
Отвечать не хотелось. Тем более что и провокация ссоры была слишком явной, и причину Вероничкиного поведения я знала. Сегодня Гоша сделал ей унизительный втык за безобразную форму и общее разгильдяйство. А мне, как назло, объявил о предстоящем просмотре в Оперном…"
"В Оперный со служебного входа я к тому времени ходила уже несколько раз. Нас всей группой водили смотреть женский класс и репетицию, показывали огромную, словно аэродром, сцену с закулисной стороны, даже позволяли по разу пройтись в простых турах по большой диагонали до самого занавеса. Но сегодня меня хотела посмотреть сама Третьякова. И это было совсем, совсем другое…
Надежда Ивановна Третьякова была балетмейстером-репетитором и живой легендой нашего театра. Шестидесятилетняя, сухонькая, со смешным кудрявым пучком на затылке, когда-то, много лет назад, она заставляла восторженно рукоплескать и Москву, и Ленинград. Она была педагогом нынешней примы Лазоревой и еще очень, очень многих. Правда, поговаривали, что Третьякова может не только сделать из неопытной девочки крепкую солистку, но и серьезно испортить карьеру одной своей фразой. Если Надежда Ивановна говорила после просмотра: «Не знаю, мне кажется, что это только кордебалет», то с мечтой о блестящем балетном будущем можно было распрощаться.
Третьякова ждала меня в обычном классе, стоя у рояля и задумчиво перебирая пальцами одной руки клавиши. Она была в бежевом джемпере ручной вязки и длинной, до щиколоток, серой юбке. Ее некогда божественные ноги бугрились вздувшимися венами. Ступни покоились в уютных мягких тапочках. Легендарный белокурый пучок на голове был перехвачен пушистой детской резиночкой.
— Здравствуйте, — несмело проговорила я, останавливаясь у дверного косяка. — Мне сказали…
— А вы, наверное, Настя Суслова? — Она неожиданно приветливо улыбнулась. — Проходите, готовьтесь. Я сейчас приглашу концертмейстера…
Пока я поправляла перед зеркалом узенькие лямочки и проверяла, правильно ли надеты пуанты, в дверь постучали. А потом в класс заглянула Анастасия Серебровская:
— А Надежда Ивановна?..
