Да уж, привыкнуть к нахальным соддийским служанкам… или не служанкам… для итсванской лиры дело не простое.
— Ты должна сиять не меньше этих алмазов, — глядя на неё, спокойно сказала Мантина. — А твоя гордость и уверенность в себе должна весить побольше, чем та куча золотых дирров, которые эти алмазы стоят. Вот когда это случится, княгиня, тогда и увидишь, как тебе к лицу драгоценности Дьянов.
Кантана куснула себя за губу и отвела взгляд.
— Что ж, я подожду, — сказала она, — а пока убери это в футляр.
— Не убирай, — сказал князь.
Он стоял в дверях и смотрел на них.
Мантина тут же ушла. А князь приблизился к Кантане. Медленно.
— Ты огорчена? Что случилось? — он провел пальцем по её подбородку.
— Я не сияю, у меня нет гордости и уверенности, и я не достойна, — она с вызовом взглянула на него.
Ей бы хотелось, чтобы он возразил и начал утешать, хотя бы попытался, и в то же время, она была уверена, что он этого делать не станет.
Он и не стал. Зато негромко рассмеялся.
— Да. Ты просто растерялась. Это ничего. У тебя есть время освоиться со всем, я не тороплю.
Он не торопит. Какая щедрость. Он согласился, что она недостойна!
— Я тебе не нужна, поэтому могу осваиваться ещё сто лет?
— Сто лет? — он удивленно приподнял бровь, — ты ценишь себя столько низко?
Нет, определенно, соблазнять мужчину таки образом — понадобятся все двести лет. Его взгляд был мягок и спокоен, но без тени того интереса, который требовался.
И она дернула за узел платка, стащила его с головы. Распущенные волосы соблазнительны — кажется, так утверждала какая-то из теток.
— Я хочу это снять, — пробормотала она в ответ на его слегка недоуменный взгляд, — голова болит.
Дьян забрал у неё платок, бросил куда-то, поднес руки к её волосам, и… все шпильки выскочили разом, прилипнув головками-бусинками к его ладоням.
Интересное ощущение, так освобождаться от шпилек…
Он сгреб их в горсть и положил на столик, и тут же запустил обе руки в её волосы, пропуская между пальцев тяжелые гладкие пряди. И это было, пожалуй, приятно. Кантана даже шагнула к нему, оказавшись совсем близко, и запрокинула голову, нежась от его прикосновений, и это было как-то хорошо и правильно.
Вот если бы он не останавливался, и тогда…
— Погоди-ка, — он немного отодвинулся, взял диадему, ловко пропустил её между пальцами — она, как живая змейка, послушно и быстро скользнула в его руках, — и надел на Кантану, поправил её волосы, распределяя пряди, — так куда лучше. Так просто замечательно.
