Что ему стоит понять её и сделать все самому, без её просьб, вот так же гладить её, как только что, а потом и…
— Чего ты хочешь? — спросил её Дьян, и теперь его голос стал прохладным.
— Я не могу покинуть Изумрудный замок девственницей. Я… и не покину… Я спрыгну из окна высокой башни. Или потом… со скалы, когда никто не увидит, если ты не… Я клянусь, что это сделаю. Раз ты женился на мне, и здесь, в императорском замке, ты должен уважать наши обычаи, и выставлять на посмешище! — в глазах защипало, и слез вдруг стало так много, что они полились по щекам.
— Я думал, что знаю более или менее итсванские обычаи, — медленно, негромко сказал Дьян, — и считал, что не всё так страшно. Может, просто вы, Каюбы — семейство сумасшедших?
— Может быть, — не стала она спорить, глядя на него с мольбой, отчаянно, — но… я сказала тебе…
— Да. Ты сказала. Я услышал.
Он махнул расставленными пальцами правой руки, не прикасаясь к Кантане, и её бирюзовый жилет, плотно стягивающий фигуру, стек вниз яркими шелковыми лоскутами, словно располосованный пятью невидимыми ножами. Дробно стукнули по полу пуговки.
Она даже не отшатнулась, лишь удивленно глянула на лоскуты под ногами. Кажется, это было движение в верном направлении, даже если вся её одежда сейчас превратится в такие вот лоскутки.
Она не боялась. Чего уже бояться?..
Он не стал больше кромсать её одежду, лишь глянул вскользь, сердито, и куда-то сквозь неё. И больше ничего не говорил, просто подхватил на руки и отнес в спальню, положил на кровать. Навис над ней, опираясь на руки, отчего-то медлил…
Кантана боялась, что он передумает.
Нет. Пряжка на пояске послушалась одного движения его пальца, расстегнулась сразу, у самой Кантаны не получалось так быстро. Вообще, отчего-то её одежда, все её завязки, застежки, пояс — не служили ему преградой совсем, как не было их. Когда её ноги раздвинулись под напором его сильных и жестких колен, она закрыла глаза…
И когда это случилось, и она ощутила чужую жесткую плоть внутри себя, её ритмичные движения, медленные, а потом быстрые…
И вовсе не было больно. Последнее, её девственная преграда, сдалась на милость соддийского князя так же легко, как поясок и всё прочее, даже не отдалась в теле положенной болью.
Вот он остановился, замер глубоко в ней, потом выскользнул, и не шевелился, нависая — она не открывала глаз, ждала, что будет теперь.
Он поцеловал её в щёку, легонько, и отстранился теперь уже совсем, быстро встал с кровати.
