Автор
Алена сидела, словно под гипнозом, ожидая врачебного ответа на самый волнующий вопрос своей жизни: беременность или простое недомогание? Когда она поняла, что это последний шанс увидеть своего любимого через прибор, радость и страх захлестывали ее, будто новогоднее сердце ожидало подарка. Теперь все зависело от анализов — будут ли белые линии на тесте или нет?...
Фыркаю и выхожу из машины размять ноги. Ну и еще в подробностях посмотреть, что делают с детьми. Надо ли говорить, насколько ужасно с ними обращаются. И мне хочется рвануть туда, набить морду каждому, даже тому хряку с простреленной ногой. Остается только надеяться, что они не педофилы, потому что девочек, которых они заталкивают в большой фургон синей почтовой машины, очень много.
Юра тормозит меня, потянув на себя.
— Такая же порывистая как Никита. Именно поэтому он не в курсе. Вряд ли бы смог сдержаться.
— А вам все равно?! Им же больно! Страшно! Они растеряны и не знают, что с ними будет дальше.
— Они живые, не изнасилованные, относительно здоровые, — рубит Юра, остро на меня взглянув. — А самое главное, я знаю, что с ними будет дальше. Поехали за фургоном.
Прежде, чем отправиться к машине, он идет к боровам и с отвращением с ними прощается. Ветер доносит до меня, что деньги они получат, как обычно, на свои карты."
"Я уже тороплюсь в машину и прыгаю туда прежде, чем Юра сядет. В нетерпении меня потряхивает, хочется кричать: «Быстрее, быстрее, а если мы их упустим!».
— Расскажешь, как тебе жилось в детском доме?
Я удивленно моргаю, но с ходу выдаю историю о том, какие были условия проживания. О том, как могли лишить еды на сутки, о том, что греться приходилось газетами, о том, что разбитые окна не чинились несколько месяцев, о том, как дети умирали от пневмонии, потому что никто даже не думал, что это не обычная простуда.
Юра кивает на каждое мое предложение, рассказывая вдруг похожую историю своего детства. Только гораздо жестче.
— Когда я вырос, когда стал искать пути заработка, я сразу понял, что если у тебя нет бабла в этой стране, если нет связей, то ты дерьмо под ногами чиновников. Для них люди мусор. Какой-то они перерабатывают, какой-то пускают в утиль.
Кожа леденеет, потому что дальше слушать все страшнее, как будто ступаешь за черту, где кончается свет, и начинается мгла.
— Дети самый выгодный товар. А славянские дети, — кивает он на меня, — даже еще со светлой кожей, самый ходовой. Бездетные родители, бордели, извращенцы. Все очень хотят оторвать себе кусок мяса, потому что в любой другой стране дети защищены законом, а наши никто.
