Автор
В квартире царил тихий мрак, где каждое движение как будто задумчиво звучало в ушах. Ярость и разочарование заставляли меня смеяться над своими страхами, губы сама собой поднимались в улыбку, когда я представляла себя без Жени, ведь он так ослепительно светил в моей жизни....
Не знала, вернее, не понимала я и того, что произошло в машине. Как получилось, что я позволила ему? Как позволила себе?
– Мам, – позвал меня Никитка за завтраком. – Мам! – уже требовательнее, потянул за рукав.
Я вдруг почувствовала запах шоколада.
– Никита! – ахнула я, посмотрев на сына. Вся мордашка того была перемазана сладкой пастой. Руки, скатерть и мой рукав тоже были в шоколаде.
Отлично! Похоже, я так ушла в себя, что начисто перестала воспринимать всё, что творилось вокруг.
– Кто тебе разрешил лезть в банку руками? – схватив салфетки, я принялась оттирать маленькие пальчики.
Сын хлопал ресницами, напустив на себя невинный вид. Только меня, в отличие от других, этим было не пронять. Строго глянув на него, я указала на ванную. Нехотя, он сполз со своего места и пошёл отмываться. А я так и стояла, смотря ему в спину.
Рано или поздно этим бы всё и кончилось. И какая разница, что было между нами в прошлом, если я всё так же чувствовала дрожь от прикосновений Воронцова? Сын остановился и повернулся, не понимая, почему я не иду с ним.
– В ванной я поставила его на табуретку и, включив воду, строго спросила:
– Так ты ответишь мне, кто тебя учил так себя вести?
Он насупился, сжал губы.
– Я спрашивал тебя, можно ещё или нет, а ты не ответила.
– И ты решил, что можно.
Он наивно кивнул. Я принялась оттирать его ладошки. К глазам вдруг подступили слёзы. Да почему же между нами с его отцом всё наперекосяк?! Ну почему?!
– Мамочка, не плачь, – вдруг жалобно сказал сын и повернулся.
Я вдруг всхлипнула. Слёзы неудержимо покатились по щекам.
– Иди доедай свой завтрак, – я сняла его со стула и сунула в руки полотенце. – Иди, я сказала! – почти прикрикнула.
Как только сын исчез, я громко и надрывисто заплакала. Всю ночь я держалась, но его чистые глаза, любовь и крохотные ладони стали последней каплей. Его отец выставил меня за дверь, а я, как последняя дура, стонала под ним этой ночью и чувствовала себя так хорошо, как не чувствовала ни разу за последние годы.
Разозлившись на саму себя, я умылась холодной водой, подержала под струёй ладони и, поглубже вдохнув, заставила себя перестать реветь.
Когда вернулась, Никита сидел за столом над пустой тарелкой. Даже банка с пастой осталась там же, где была.
