В темном московском здании скрываются секреты и опасности. Желтоволосый хозяин завода забыл о делах, погрузившись в драматические отношения с тещей и отпрыском женщины-лихачки. Его лишенное энтузиазма вид становится все мрачнее, как пропасть. Страх заставляет героя остановиться даже на скорости и вернуться в безопасную обитель телохранителя, где он ожидает страшного приключений....
И лишь впустив Балуева, окончательно пришел в себя.
— Ты?!"
"— Нет, Дед Мороз! — буркнул Василий, снимая грязную изодранную куртку и бросая на вешалку кепку. — Ты что не спрашиваешь, прежде чем открывать, кто пришел? Или увидел меня в окно?
Матвей почувствовал озноб, пропустил друга в ванную и, пока тот мылся, включил плиту и поставил на нее чайник. Порозовевший Василий ввалился на кухню, и они принялись разглядывать друг друга: у Матвея еще не исчез шрам на шее, лицо похудело и заострилось, глаза ввалились, хотя выглядел он, как всегда, уравновешенным и холодно-спокойным.
— Хорош! — сказали они в один голос, выразив одновременно друг другу и дружеское порицание, и озабоченность, и радость от встречи, от того, что живы и здоровы.
Василий провел по лицу ладонями, сморщился, задев синяк, уселся за стол. Минутное оживление снова покинуло его. Матвей молча смотрел на друга, поняв, что произошло что-то неординарное.
— Самандар погиб…
Матвей снял чайник, заварил чай, налил в кружки себе и Балуеву, сделал бутерброды, сел напротив.
— Рассказывай.
— Да рассказывать почти нечего. Когда вы уехали, телохраны этого зверя, с которым ты дрался, начали оживать…
— Все-таки у Хватова действительно были «зомби»…
— Ну и пришлось их… — Василий искоса посмотрел на Матвея, — «гасить» по-настоящему. А потом этот мужик… Хватов, говоришь? Тот самый телохран директора? Когда он вдруг начал стрелять, пришлось отходить.
Василий замолчал.
Молчал и Матвей, представляя последний поединок Посвященного и авеши Монарха. То, что обоих было убить нелегко, не вызывало сомнений, но и две пули в голову — не две косточки от вишен, не говоря о пере круге головы…
— Жаль Вахида Тожиевича, — сказал он. — Как-то мы его не так приняли.
— Да и меня совесть грызет, — признался Василий. — Я считал его если не врагом, то уже никак не другом.
