Автор
Надежда бросается от здания к нему, чувствуя, как ее рваные мускулы напрягаются в предвкушении неведомой опасности. Кровь пульсирует через ее жилы, создавая ощущение бесконечной боли и нестерпимой надежды на спасение. Она сжимает кулаки, зная, что каждое движение может стать последним, перед тем как она переступит порог этого страшного дома....
Вот что ему от меня нужно?
Почти добегаю до своей спальни.
Почти…
Парень ловит меня за руку и дёргает на себя.
Сопротивляюсь, пытаясь его оттолкнуть.
Да с чего они вообще взяли, что меня можно вот так хватать, как вещь?
— Отпусти! — шиплю и размахиваюсь, собираясь дать парню пощёчину. Но он ловко хватает меня за руки и толкает к стене, прижимая.
— Тихо. Ты что такая дикая? — хрипит мне в лицо. — Ты кто такая?
Не понимаю вопроса. Да и не хочу отвечать.
— Ты откуда такая взялась, что он тебя в дом притащил?
— Может, стоит задать эти вопросы Олегу Андреевичу? — снова дергаюсь, пытаясь вырваться, но парень грубо вжимает меня в стену.
"— Даже не надейся откусить кусок этого пирога, малышка. Я тебе голову отгрызу. Лучше сама уйди, пока не нажила во мне врага, — усмехается.
А я распахиваю глаза и ничего не понимаю. О чем он говорит? Что от меня хочет?
Да я бы с удовольствием бежала отсюда подальше.
Парень отпускает меня и даже притворно заботливо поправляет мою тунику.
— Так что там с массажем? — ухмыляется, переключаясь, словно не угрожал мне только что.
— Да пошел ты! — злюсь, разворачиваюсь и быстро забегаю в свою спальную, закрываясь на замок. Дышу глубоко. Из комнаты я больше не выйду.
В этот день я больше не вышла из комнаты. Как и на следующий день тоже. Литвина не видела и не слышала. Галина стабильно три раза в день звала меня спуститься к завтраку, обеду или ужину. Я отказывалась. Неизвестно, с кем придётся сидеть за одним столом.
Второй день сижу в четырёх стенах, читая с телефона литературу для подготовки к поступлению. Питаюсь перекусами и наблюдаю в окно деток Литвина, которые иногда резвятся в бассейне. Дочь у Олега Андреевича красивая. Да и сын был бы тоже ничего, если бы не хамский характер.
Становится невыносимо.
Невыносимы неизвестность, мое бездействие и полная обречённость.
Настолько невыносимы, что к концу второго дня хочется лезть на стены и кричать.
Ближе к ночи, когда я уже переодеваюсь в лёгкую пижаму, состоящую из шортиков и маечки, мою дверь сначала пытаются бесцеремонно открыть, а, когда понимают, что закрыто, то стучат.
Галина обычно всегда стучит, не врываясь. Тихо подхожу к двери, прислушиваюсь. Стук становится сильнее.
— Надя, открой! — раздаётся голос Литвина. Быстро отпираю дверь и отступаю назад. Он даже вечером выглядит идеально, словно только что надел свежую рубашку.
