В душном здании музея за ЖД пути мир тих и непробиваем. Ночное эхо слов "уубить" разрывается осколками чужого сна: мечты о зеленой траве, несущие ужасные визги и шорохи. Друзья пытаются наладить связь, но ответа нет. Атмосфера напоминает могилу, где время замерло, лишь снующие духи снов превращаются в звуки реальности....
Одеревеневшие мышцы, разогреваясь, работали все лучше и лучше.
Уже через несколько секунд я догнал ковылявшую Фламинго. Еще через двести метров подхватил Мирного, слепо ползущего по каменной стене. И все это время шел вперед. Тащил уже обоих, не чувствуя ни усталости, ни боли. Как заведенный шаркун — шаг, еще шаг. До тех пор, пока не ослеп.
Ослеп от фар «пираньи», бьющих по глазам. Смутно видел подбежавшие тени. Смутно понимал, что мою ношу кто-то перехватил, и то благодаря тому, что смог идти быстрее.
— Космос, ты чего такой холодный? — послышался смутно знакомый голос, вроде Саня. — Как сухой лед, аж обжигает.
— Надо ехать, — губы пересохли настолько, что больше пары слов я выговорить был не в состоянии, но продолжал идти, как заглючивший компьютерный персонаж, уперся в «пиранью» и начал обходить ее по кругу.
Меня направили в дверку, помогли забраться и со словами: «пей», что-то впихнули в руки.
— Это что у тебя там? — спросил Мирный, садясь напротив меня, — Водяра?
— Нее, это мы спирт забодяфили, — Вадик, кривляясь и строя из себя джентльмена, пропустил к нам Фламинго, забрался сам и захлопнул люк.
Я не понял, что я пил. Скрипнула на зубах кислинка не растворившейся лимонной кислоты, а в остальном вода — водой. Если бы Мирный не выхватил у меня из рук фляжку, я бы и не остановился. По телу побежало тепло, и как только к языку и скрюченным пальцам вернулась чувствительность, я схватил Вадика за плечо и потряс.
— Вадик, гони в ЖД-музей. Очень быстро гони. Связь с ними есть? — я повернулся к Сане, крутящему в руках рацию.
— Десять минут назад была, — он развел руками, как бы извиняясь, что аппарат сейчас молчит. — Леонидыч передавал, что они пытаются эвакуироваться в море, но на всех не хватает лодок.
Стоило включить радиосвязь, так эфир сразу же наполнялся шипением, скрипом и криками на различных языках. Отчетливо выделялся командирский мат Платона и резкие, сложно жеванные, команды камаджоров.
Не знаю, специально ли, или связь выкинула такую шутку, но все остальные замолчали. Только тихий срывающийся звук молитвы, наполненный словами человека, знающего, что они последние. Даже выстрелы смолкли, послышался рев мутантов. Жадное сопение, звенящее на фоне дрожащего голоса. Потом прощание и одиночный выстрел.
