Женщина дышала тяжело, бежала по коридорам с зеленым светом, озираясь и натыкаясь на закрытые двери. Она ускользнула от журналистов и выбралась в лабораторный комплекс, где ключ-карта для неё стала неожиданным ресурсом для проникновения.
Я же нашел аптечку и пошел приводить себя в порядок. Лицо болело, но терпимо, бывало и хуже. Голова вела себя странно, ее то пронзала пульсирующая боль, то, наоборот, будто свежий ветерок холодил.
Вообще Вадик оказался толковым парнем. Действительно раньше работал на пляже, предпочитая иностранные дорогие курорты, где развлекал богатых скучающих жен, больше красуясь красными шортами и кубиками на прессе, нежели реально за кем-то бросался в пучину волн.
Пришлось бежать домой, а потом еще дальше, а служба в МЧС с первой командировкой на Дальний восток оказалась идеальным вариантом. А потом втянулся.
В Сьерра-Леоне он раньше не был, но изучал, планируя один из афротрипов в молодости. Евротрип он совершил сразу, как получил высшее образование, а амертрип и айзатрип (как он это все называл), наоборот, отложил на пенсию.
Например, что едим мы все-таки кассаву, она же маниок — хотя по мне так, картошка она и в Африке картошка. В сыром виде ядовита, нужно печь или варить.
Вторым открытием для меня стал местный язык, вся эта тарабарщина, которую я воспринимал не иначе как тумба-юмба бу-бу-бу — оказалась сьерра-леонским креольским. И в отличии от официального английского языка и неофициальных этнических, на крио более-менее объяснялось почти девяносто пять процентов населения. Вадик попытался выдать несколько слов, но кроме того, что это безбожно исковерканный и упрощенный английский, мой уставший мозг ничего не понял.
Я немного подопрашивал Вадика на тему распорядка жизни дезертиров, вооружения, графика вылазок. Нападать решили либо днем, когда в лагере будет меньше народа, либо уже ночью, во время очередных боев. В общем, утро может и мудренее, но вечер темнее.
Вадик первый ушел спать, а я пристроился в тенечке на краю балкона, и смотрел на редких шатающихся без дела мертвяков.
