В теплых лучах летнего солнца, Клим медленно приближается к своей судьбе. Все уставились на него — от нерешительного спасателя до вдохновенно звезды побережья. Уверенность и подозрения равнодушно сидят рядом, а сердцеедство готово пролить свет на этот загадочный день....
Обхватил свои плечи руками, останавливая себя изо всех своих чертовых сил – хотел отогнать всех от него, обнять! Он все это сделал ради одного меня! Вчера успокаивал, был рядом и терпел тупого меня, который никак не мог его вспомнить!
Последний раз слезы на моих глазах были в детстве. Я вдруг понял, что реальность вокруг намокла. Шмыгнул носом, провел под ним рукой. Черт! Этого всего просто не может быть…
Спустя полчаса мы, наконец, поговорили. Когда все ушли, а мы остались наедине. Я даже прогнал Рунаевского, хотя ему было очень интересно, что же такое произошло и почему я теперь не отхожу от новенького.
– Тебе уже лучше? Как твоя голова?
– Болит. Но я счастлив, Генри. Боль пройдет.
– Так должно быть, врач говорил об этом. Ты, наверное, хочешь многое узнать?
Я старался унять дрожь во всем теле. Слабо это у меня выходило.
– Да.
Мы оба говорили и старались не смотреть друг на друга. Все наше внимание было направлено на людей в бассейне, потому что стоило бы только нам повернуться друг к другу – ни о какой работе речи бы больше не шло.
– Чем все закончилось с Ноа? Он все еще на свободе?
Генри понизил голос, мимо нас постоянно кто-то ходил. Но мы должны были хотя бы поговорить. Теперь, когда мы снова рядом, хоть это должны были использовать.
– Сперва скажи, что ты кричал про “Теслу”, когда стоял на вышке? И почему потом спрашивал, живой ли я?"
"– Про “Теслу”? – нахмурился, в башке еще бардак, трудно сосредоточиться. – Это… это было первое воспоминание, которое ударило мне в голову.
– Когда случилась драка? – подсказал он.
– Да, прямо перед ней. Я вышел из лифта и принял решение свалить из отеля. Уехал на экскурсию. По дороге наткнулся на Наташу, взял ее с собой. Надеялся хоть что-то узнать, ведь именно она первой заговорила про Ноа.
Я говорил и машинально повторял любимый жест Генри – крутил перстень на пальце. Внезапно этот один поток воспоминаний, перебила мысль:
– Генри!!!
– Что?
– Сорок пять тысяч долларов?!
Показал ему руку, на которой был перстень.
– До меня только что дошло! Ты в своем уме?
Оберг оголил обожаемые мной клыки, чем чуть было не спровоцировал меня на несанкционированный поцелуй. Он ткнул меня пальцем в грудь. Остановил. Еще шире улыбнулся:
– Не в своем уме не я, а ювелир, у которого ты был.
– Почему? – опешил я.
– Потому что цена перстней сто одна тысяча. Евро.
– Что-о-о?!
– За каждый, – наследник Обергов хохотнул в кулак.
