Автор
Тени зала скрываются за массивными чехлами лож, а сверху падает тонкий мраморный свет. Воздух в зале напоен благоуханием бугеввилии и флердоранжа, где руки играют со стаканами с шампанским. Шарлотта Грейнджер, прищурив дымчато-зелёные глаза, внимательно следит за каждой мелочью: черная перчатка подчеркивает её уверенность в собственных теориях, а розовая ткань её платья оттеняет пустоту шатра....
Поэтому я уже договорился с ритуальной конторой.
– Да. Спасибо.
Ей так много хотелось сказать, но душили слезы.
– Вам нужно отдохнуть, – резко сказал он. В темноте не было видно его сочувственного взгляда.
– Да.
Она решила никогда больше не разговаривать с ним, но это было раньше. И вот теперь он снова снял тяжкое бремя с ее плеч, распорядившись о похоронах княгини.
– Доброй ночи.
Больше он не мог оставаться здесь, иначе просто не сумеет сохранить маску холодной вежливости. В этой девушке было нечто невинное и одновременно язычески прекрасное.
Граф горько усмехнулся. Отпечаток ее пальцев на его щеке продержался больше часа, и у него нет желания досаждать ей знаками внимания, явно для нее неприятными. Он не хочет еще раз лишаться иллюзий.
Он коротко попрощался и вышел, гадая, что произошло во время ее прогулки с графом де Вальми. Глубокая складка залегла на его лбу.
– К мадам Сантиллинос, – приказал он.
– Да, месье.
Кучер послушно взмахнул кнутом, и экипаж, выехав из ворот виллы, направился к самому известному борделю Монте-Карло.
Только на рассвете Шандор вышел из роскошного заведения мадам Сантиллинос. Белая сорочка с жабо распахнута на груди, волосы взъерошены, глаза налиты кровью. Господи Боже, неужели у него нет будущего? Неужели он обречен провести остаток жизни в поисках минутных удовольствий и продажной любви женщин, которым нужно только его золото?
– Быстрее! – торопил он кучера, когда экипаж мчался по опасной прибрежной дороге.
Грехи отцов да падут на детей? Но не грех его отца лежал такой тяжестью на сердце Шандора. Согрешила его веселая, легкомысленная мать. Грех графини Кароли…
Шандор застонал и, закрыв глаза, откинулся на сиденье, отдавшись бешеной скачке лошадей.
Иштван Кароли любил свою сбившуюся с пути жену и не позволил обществу подвергнуть ее осуждению и остракизму.
Умирая, мать, одолеваемая угрызениями совести и раскаянием, призналась во всем.
