Вечерний воздух клубился туманом между коврами, а в стенном окошке играло отдалённое солнце. Здесь царил покой — за исключением скрипящих под ногами старых паркетных полов и тревожного шёпота войн, хранимый секретом тайных заседаний. Теперь Ознобище готовился к важнейшему вызову: наследовать трон, защищённый лишь молчанием веков....
Чего мы достигнем этим, друг мой?
Ознобиша не чувствовал сквозняка, меховой плащ съехал с плеч, десница, обтянутая пятерчаткой, сучила в воздухе пряжу.
– Братья увидят, что ты предпочёл рассудок строптивости, и это обрадует их. Почёт будет бороды гладить, любуясь, как затруднится хасин. Если я прав, после этого тебя пожалуют судейским престолом. А потом…
Эрелис без труда проследил его мысль:
– Как-то я ещё справлюсь в Правомерной Палате…"
"– Мой государь, – торжественно проговорил Ознобиша, – я был рядом, когда тебе отдавали суждение.
По чертогу пронёсся порыв. Изломал прозрачные иглы, загудел в капельниках. Эрелис покачал головой:
– Мне бы твою веру, друг мой…
– Ты победишь, государь. Обязательно победишь.
Говоря так, Ознобиша трезво вспомнил, как они, двое глупых котят, уже мнили себя вершителями судеб.
И содрогнулся от холода, несмотря на толстую шубу.
В это мгновение крепкая ледяная решётка, заслонявшая устье чертога, внезапно исчезла.
Распахнулся простор – на пол-овиди. В бесконечной дали померещилась даже полоска свободного, не сдавшегося морозу Кияна.
Рассказ Харавонихи
– Сердечко моё! Вот счастье негаданное!
Почтенная матушка Алуша, красная боярыня Харавон, готова была спешить к царевне Эльбиз по первому зову, но Эдаргова дщерь пришла к ней сама. Шёлк, парча, жемчуг – всё осталось почивать в сундуках, сряда царевны подошла бы скромной купеческой дочери.
По-настоящему выделял царевну лишь драгоценный кинжальчик-сайхьян, не спрятанный в пояс. Эльбиз держала корзинку с мотками ниток и бёрдом. Явились они с Нерыженью почти тайком, без Фирина и девичьей дружины, сопровождаемые лишь Сибиром.
– Матушка Алуша! – сразу начала царевна. – Совет опытный потребен, слово разумное!
Она так и не выучилась по полдня вести пустую беседу, заговаривая о нужном лишь под самые проводины.
Боярыня всплеснула кручинными рукавами:
– Что же ты, дитятко, резвы ножки топтала? Девку послала бы. Я бы и прибежала немедля.
Нерыжень усмехнулась:
– Ножек царских жалевши, потом резвости не спрашивай.
