Вечерний воздух клубился туманом между коврами, а в стенном окошке играло отдалённое солнце. Здесь царил покой — за исключением скрипящих под ногами старых паркетных полов и тревожного шёпота войн, хранимый секретом тайных заседаний. Теперь Ознобище готовился к важнейшему вызову: наследовать трон, защищённый лишь молчанием веков....
Так велело ему сердце, поскольку в отрочестве он случился при встрече наследника и своими глазами видел царя.
Ознобиша подошёл ближе. Присмотрелся. Торопливо отвёл взгляд. Выдохнул. Посмотрел снова.
С кедровой доски ему улыбался Лихарь.
Нет, не Лихарь. Царевич Гайдияр.
И опять нет. Не Гайдияр…
Человек с таким же лицом, но воистину праведный, милосердный и мудрый. Вождь народа, стоящий между людьми и Богами.
– Стень хранил картину и каждодневно молился, как на святой образ, ибо воинский путь живёт во славу Владычицы и ради службы престолу.
«Поновлена…» Взгляд Ознобиши покинул праведную чету, заскользил вдоль края доски. Ну конечно. Среди нарисованных горожан стояли молодые Инберн и Ветер. А над ними главенствовал Лихарь в царском венце.
Ознобиша вновь ощутил в воздухе ледяные токи. Искажённый, балованный образ нёс предупреждение и угрозу.
– Удивительно мне, – сказала вдруг Змеда. – Невлин, Алушенька! Вы же помните великого брата Аодха? Моя память подсказывает иное лицо, или я ошибаюсь? А узор на плаще! Это же знак Гайдияровой ветви!
Боярыня скромно потупилась:
– Не нам входить в дела праведных…
– Картина красносмотрительна, – сказал Невлин.
Змеда милостиво обернулась:
– Скажи нам правду, райца старшего брата!
Теперь все смотрели на Ознобишу. Взгляд Инберна разгорался медленным узнаванием. «Райца…»"
"– Надеюсь, мы однажды откроем, кто создал картину, – сказал Ознобиша. – Быть может, рисовальщик, далёкий от подножия трона, сам не видел царя Аодха и запечатлел облик Меча Державы, полагая в простоте, будто встреча с одним праведным есть встреча со всеми.
Как же ему хотелось обратно в выскирегскую Книжницу. В тишину каменных подземелий, к заветному сундуку, где они с Эльбиз разбирали древние письмена. Где можно было, подобно Тадге, оставаться просто учёным.
