Вечерний воздух клубился туманом между коврами, а в стенном окошке играло отдалённое солнце. Здесь царил покой — за исключением скрипящих под ногами старых паркетных полов и тревожного шёпота войн, хранимый секретом тайных заседаний. Теперь Ознобище готовился к важнейшему вызову: наследовать трон, защищённый лишь молчанием веков....
Без личины царедворца, осторожного, изворотливого, скрытного в речах…
Сибир взял у него кошачью корзину, поставил на лавку.
– Наш Мартхе славен стремлением примирять и усматривать благие начала в поступках людей, – сказала Змеда. – Пусть сенные девушки укажут нам наши покои, ибо мы устали с дороги. Ты же, державец, вели позаботиться о райце государя. Ноша его нелегка, ему необходим отдых.
Инберн проводил царевну с боярыней и вернулся. Ознобиша смотрел, как державец идёт к нему через зал, и с лёгкостью читал его мысли.
– Как быстро время летит! – сказал Инберн. – Я же вот таким тебя помню. Туда-сюда оглянулся – а ты великий сановник, райца у завтрашнего царя!
Ознобиша слегка поклонился:
– Лёт времени и тебя украсил саном, высокостепенный державец.
Инберн, конечно, заметил пятерчатку на его правой руке. С мягко набитыми кончиками двух пальцев. Заметил и промолчал. Его не было в лесном притоне, но о расправе над Ознобишей он наверняка знал. Не мог не узнать!
Оба тщательно подбирали слова, ступая по ненадёжному льду.
– Прикажи проводить тебя в покои, райца Мартхе. Ты, верно, стомился дорогой, да и кошки засиделись в корзине.
Он наклонился, присматриваясь.
– Царские кошки нравны, – сказал Ознобиша. – Не терпят чужих рук и вдобавок раздражены путешествием. Благодарю, высокостепенный, но я обожду здесь. Не годится слуге думать об отдыхе, пока трудится господин.
Приближение царских саночек ознаменовалось рёвом людского скопища, слышимым даже сквозь стены. Инберн с боярином Невлином поспешили навстречу. Ознобиша тоже сделал шаг, но остановился.
«Не пришлось бы нового райцу для Эрелиса обучать… – посетила Ознобишу внезапная мысль, грустная, отстранённая, здравая. – Нет, я не оскверню большой день слабостью. Я выдержу. Я смогу…»
Эрелис вошёл в чертог решительной походкой, как надлежало хозяину. Шегардайский венец горел серебром в его волосах. Сестры с царевичем уже не было.
