Вечерний воздух клубился туманом между коврами, а в стенном окошке играло отдалённое солнце. Здесь царил покой — за исключением скрипящих под ногами старых паркетных полов и тревожного шёпота войн, хранимый секретом тайных заседаний. Теперь Ознобище готовился к важнейшему вызову: наследовать трон, защищённый лишь молчанием веков....
У Жёлудя всё-таки вырвалось:
– Нешто мало пропастного мужла, что знамение на Верешка указало? И рабов по дворам без счёта, а идёшь ты!
Что тут можно было ответить? Мгла протянул умолкшую дудочку:
– Возьми… кувыкам… вернёшь.
– Сам вернёшь, – набычился Жёлудь. – Идём, что ли, ждут тебя.
Мгла шагнул за порог. Ни в чём больше не было его воли. Как у тающей льдины, затянутой в буруны кипуна.
Во дворе съезжей оказалось на удивление людно. Мгла сощурился, отвыкнув от света. Надо всем главенствовала телега. Та самая, на которой в торговые дни секли драчунов и воришек, народу для вразумления и потехи.
Смотреть и додумывать вдруг стало некогда. Мглу обступили кувыки, все четверо. Бросилась в глаза их одежда. Ветхое рваньё, прохожим гудить ради медной чешуйки.
– А ушли мы от Галухи!
Хшхерше пытался говорить радостно и беспечно, получалось не очень.
– Он нас было ставить, чтобы при твоей…
– Чтобы у телеги играли песни весёлые.
– А мы не дались.
– Портки полосатые метнули да пошли себе.
– Зря, – вздохнул Мгла. – Я бы… хоть гудьбу верную… напоследок послушал. И вам… чешуйка в мошну…
Хшхерше надулся:
– Тебя забыли спросить!"
"Мгла вспомнил, вынул из нарукавника дудочку:
– Я песню… новую… вот…
Тут к нему протолкнулись ещё двое.
– Не плачь, – в макушку Верешку шепнул Мгла, впервые обойдясь без «доброго господина». – Всё к лучшему. Тебе жить.
– Я варежки… – всхлипнула Тёмушка.
– Эй! – долетел сварливый окрик. – Затеяли беседы беседовать! Недосуг ждать, покуда натешитесь!
– Ждут-мешкают, авось солнце выглянет, – подхватил второй голос.
Вблизи позорной одрины стояла вторая телега, поменьше, пониже. На краю роспуска, развёрнутые друг дружке встречь, сидели кончанские сплетницы. Шеи и руки, воздетые перед лицами, держало одно ярмо на двоих. Так по шегардайскому обряду изобличали злых баб, сеющих кривотолки и смуту.
