Вечерний воздух клубился туманом между коврами, а в стенном окошке играло отдалённое солнце. Здесь царил покой — за исключением скрипящих под ногами старых паркетных полов и тревожного шёпота войн, хранимый секретом тайных заседаний. Теперь Ознобище готовился к важнейшему вызову: наследовать трон, защищённый лишь молчанием веков....
Как раз небось полюбуетесь у Последних ворот.
Старшина Киец, статный, суровый, махнул рукой – зло, с непонятным отчаянием:
– Кому любование…
Светел опять вспомнил петли, свисавшие с ледяной рельи:
– Знать, много у вас в Шегардае злодеев. На целую великую казнь!
Трудник живо распознал его говор. А может, заметил косы, торчавшие из-под шапки.
– Не рядил бы ты, дикомыт, превыше того, что способен уразуметь! – начал он важно. – Вы там лесной обычай блюдёте, Правды не ведаете, Богам и царю себя не вверяете! Как, по-твоему, новое царство будет стоять, если город кровью не обойдён и под угловой камень жизнь не положена?
Светел захлебнулся несправедливостью и обидой.
– Не лай витязя, трудничек, – вмешался Киец.
– Витязя? Да какие у них там…
– Рот пуговицей застегни! – В голосе старшины звучала власть. – А ты, витязь опасный, не зарься стены ронять.
Оботуры влегли в упряжь. Кербога вылез из скоморошни, пошёл на лыжах рядом со Светелом.
– Всё же надобно было, ребятище, в Кутовой Ворге остаться, – пожаловался он спустя полверсты. – Будто я казней не насмотрелся! Вышли бы спокойно через седмицу… Чуяло сердце, а не послушал… да ты подогрел…
Светел даже остановился:
– Я и тебе ещё виноват, дядя Кербога?
Почтенный скоморох долго молчал. Думал.
"– Страха в тебе нет, маленький огонь, – грустно проговорил он, когда Светел уже и ждать перестал. – Каков был, когда кощуну с братом играли, таков и доселе. Всё хочешь прямо шагать, будто где правда, там и удача.
В словах скомороха была мудрость, нажитая горестями и годами, но душа восставала. Потом нашлось объяснение: «Это ему всё песню не довершить. Про седого царя с молодой царицей. Оттого и дуется-волдырится… Да ну! Крив этот Шегардай, хуже Сегды с Вагашей. Погляжу ещё, что там за царевич…»
Подле деда Гудима, сидевшего на козлах, высунулась Лаука:
– Разбойник-то казнимый хоть собою красив? А натворил что?
Зря любопытствовала.
– А Шарапа твоего изловили, на кол набивают за прелюбу.
Шарапа они не знали, но всем поездом его ненавидели.
На верху дворца, под самыми теремами, было наряжено просторное гульбище. Конечно, снабжённое кровом от бесконечных шегардайских дождей.
