Вечерний воздух клубился туманом между коврами, а в стенном окошке играло отдалённое солнце. Здесь царил покой — за исключением скрипящих под ногами старых паркетных полов и тревожного шёпота войн, хранимый секретом тайных заседаний. Теперь Ознобище готовился к важнейшему вызову: наследовать трон, защищённый лишь молчанием веков....
Что же, друг мой, явилось нам в Книжнице? Дерзновение счислителя, приросшее умением гончара? Свидетельство близости солнца, раз уж мы звёзды узрели? Или нам предстанет ложное солнце, мёртвое, как выводная кукла, пляшущая на жилке? А твоя оговорка про земной свет…
Ардван испуганно отстранился:
– Я просто сболтнул!
– Осмысли, кто может источать этот свет? Истый правитель, узаконенный лествицей? Или всякий, кто праведно понесёт великий венец? Благой жрец, проницающий зримое и незримое? Совокупный народ, стойкий в общих делах?.
Ардван страдальчески глядел под ноги, не радый затеянному разговору. «Вот поэтому, друг мой, ты носишь дощечку для письма, а я – серебряный знак, – грустно задумался Ознобиша. – Дело не в том, что мне тогда повезло донести воду, а тебе нет. Слова у тебя текут прямо в руку, не достигая рассудка. С другой стороны, начни они там застревать, был бы у меня столь дивный скорописец, как ты?»"
"Ближе к Верхним воротам начали попадаться хасины. Не настолько отчаянные, как телохранитель Топтама, углубившийся в город почти до исада, но всё-таки посягнувшие войти в недра земли.
Они приветствовали Топтаму, как вождя, вернувшегося из набега, глаза вспыхивали восторженным предвкушением добычи и славы. А ещё они покидали облюбованные дела и тянулись за Топтамой наверх.
Когда вышли на свет и в стороне показались войлочные шатры, Топтама остановился.
– Выслушай, правдивый райца праведного Эрелиса, – немного торжественно обратился он к Ознобише. Приосанился, даже стал выше ростом. – Здесь, где над нашими головами простёрт клочок неба Хур-Зэх, пришедший свободным может говорить откровеннее, чем в подземельях. Прошу, мой сегодняшний брат, прикажи, чтобы пятерых обидчиков Топтамы не наказывали слишком жестоко.
– Зачем? – только и выговорил Ознобиша.
Костный хруст, выбитые зубы, кровь на камнях подземного хода… Бедный Смоголь, обмякший на руках у порядчика…
– Я пожелал с лица на лицо узреть твоё благородство, о коем премного наслышан. – Топтама широко, обезоруживающе улыбнулся.
