Солнце закатывалось, окрашивая небо в роскошный багрянец. Тимур устало прислонился к валуну, наблюдая за преображением грядущего леса. Неподалеку сидел Никита, погруженный в раздумья, флиртующий с каждой затянувшейся затяжкой. В воздухе стоял теплый шарм жаркого августа, наполняющий душу легкой опустошенностью и радостью природной красоты....
Пятьдесят девять жалких минут, до того момента, как пристав уведет из моей жизни Тимура. Навсегда. До того момента, когда мое заявление об освобождении потеряет силу. Пятьдесят восемь.
И что потом?
Да, можно будет прижать Марику, объявив, что он вольнорождённый. И это будут уже ее проблемы, ее разбирательства с комитетом по правам человека. И ее вынудят освободить Тимура, но я даже думать не хочу, через что ему придется пройти до этого момента.
— Я не совсем понимаю, чего мы ждём, — недовольно произносит пристав.
Я тоже не понимаю, и от этого становится ещё горче, ещё страшнее. Он ждёт ответа, а я не знаю, что сказать. В поисках поддержки смотрю на Никиту. Он сдержан, собран, но я его знаю как облупленного, чувствую где-то на уровне подсознания. Вижу, что за внешним спокойным фасадом, кипит от злости, от беспомощности.
— Ждём или звонка, или приезда, — выдает он абсолютно невозмутимо.
— Кого? — не унимается пристав.
— Специалистов, — Никита только пожимает плечами. А что он может ещё сказать? Так же как и я, находится в подвешенном состоянии, в незнании.
— Думаете, они вам скажут что-то новое?
Да что ж этот хрен никак не заткнется? Каждая его фраза, каждый вопрос — словно удар по нашему самообладанию, по уверенности в счастливом разрешении конфликта, а главное по выдержке и без того взвинченного Тимура.
— Посмотрим, — произнес Лазарев таким тоном, что любой дурак бы понял, что разговоры не уместны.
Пристав не понял:
— Молодые люди, уверяю, все будет именно так, как я сказал.
Со стороны кажется, что Никита — сама невозмутимость, что ему вообще плевать на происходящее вокруг него:
— Ничего, мы не торопимся.
Торопимся!
Очень торопимся!
Ещё десять минут из последнего часа пролетели мимо. Мне кажется, с каждой ушедшей секундой во мне что-то умирало, покрывалось коркой льда. Своя никчемность, бессилие вспарывали вены наживую. В голове сотня ""если бы"", но от этого нет никакого толка.
Остаётся полчаса, и я уже не могу с собой справиться. Начинаю метаться по гостиной взад-вперед, словно тигр в клетке. Потираю ледяные руки в надежде хоть как-то успокоиться.
Лазарев перебирается ближе к Тимуру, прекрасно понимая, что тот в любой момент может сорваться от этой изощрённой пытки. От осознания того, что твоя жизнь, судьба висит на волоске.
