Солнце закатывалось, окрашивая небо в роскошный багрянец. Тимур устало прислонился к валуну, наблюдая за преображением грядущего леса. Неподалеку сидел Никита, погруженный в раздумья, флиртующий с каждой затянувшейся затяжкой. В воздухе стоял теплый шарм жаркого августа, наполняющий душу легкой опустошенностью и радостью природной красоты....
Так спокойнее, чем без браслетов, но на грани. Все верно. Но внутри просто яд разъедает грудную клетку, когда смотрю на это ""украшение"". Господи, как же я не выношу эту планету!
Снова отворачиваюсь к окну, чтобы никто не увидел моих глаз, не понял, что творится на душе.
— Я ж говорил, что ее убедить в этом будет сложнее, чем тебя, — слышу голос Лазарева за спиной и мгновенно закипаю. От всего этого безумия, от грязи, в которой вынуждены барахтаться. И даже мысли о том, что через пару месяцев все закончится, не смягчают состояние.
Несколько раз вдыхаю глубоко и так же глубоко выдыхаю, пытаясь успокоить мечущееся в груди сердце. Тише, Васька, тише. Никита прав, как всегда. Он смотрит наперед. Учится на своих ошибках, делает выводы и предпринимает все, что бы снова не сорваться в бездну. Нам всем.
Взяв себя в руки, разворачиваюсь к ним, даже не пытаясь скрыть свое недовольство:
— Мне тоже надо его носить? — киваю в сторону браслета, тускло поблескивающего на руке Тимура.
— Вообще-то, да, Вась, — Никита пристально следит за моей реакцией, — у него фиолетовый уровень. Значит, браслеты должны быть всегда.
— Гадство, — простонала, потирая бровь.
— Все не так уж и плохо, — Лазарев пытается приободрить улыбкой, — Тимур вон и тот спокойно его переносит.
Невольно смотрю на парня. Он сидит, облокотившись на стол, и смотрит на меня исподлобья. Спокойно, будто говорим не о браслетах, способных скрутить его в бараний рог, а об обычных часах.
"Он знает, что эти оковы ничего не изменят. Он доверяет. Мне.
На душе становится одновременно тепло, и в то же время нестерпимо тоскливо.
С всхлипом втягиваю в себя воздух и киваю, признавая необходимость такого шага. Но до чего же хр*ново!
Взяв кружку иду к выходу, но замираю, услыхав слова Лазарева:
— Чу, тебе с утра названивал благодетель, спасший нас вчера. Перезвони ему.
Замираю, обреченно прикрыв глаза.
— Хорошо.
Оставив Тимура с Никитой на кухне, бреду в кабинет. В задумчивости умудряюсь расплескать кофе, и от этого становится еще хуже. Смотрю на темное пятно, расползающееся по полу, сглатываю горький ком в горле, перешагиваю, иду дальше.
