В дыму и тени старого города, железному пламени мерцают тысячи огней. Мистик Жанны Французской и романтическая мечта героя-предательницы переплетаются в этом откровении страсти и предательства, где каждый шаг может быть последним.
– Звуки шагов, разговоры – кадеты шли на построение – не давали забыть, что мы совсем не одни здесь, но мне нужно было, чтобы Ксейден все понял. – Если последние несколько недель что-то и доказали тебе, так это то, что я не убегу от правды, как бы тяжело это ни было и чего бы это ни стоило."
"– Да. Последние недели стоили мне тебя. – Все мое тело напряглось, а Ксейден зажмурился. – Проклятье. Я не должен был этого говорить. – Он снова распахнул глаза, качая головой, и от ужасного страдания в его взгляде у меня сжалось сердце.
– Пришли… – А я даже не могла толком понять, к чему именно пришли. Я переступила с ноги на ногу и продолжила: – Если ты, конечно, имеешь в виду свое обещание говорить мне теперь обо всем…
Ксейден вздрогнул, и у меня замерло сердце.
– Ты ведь расскажешь мне все, как только я смогу нормально поднимать щиты, верно? – Все, что я могла сейчас сделать, это сдержаться: не вцепиться в него и не начать трясти. Сильно. – Ты обещал! – Он не может так со мной поступить. Нет. – «Я расскажу все, что ты попросишь, и все, что не попросишь». Это были твои слова.
– Все, что касается меня самого.
О, блядь, он сделал это. Опять.
Я покачала головой:
– Это не то, что ты обещал.
Ксейден подался было ко мне, но я вздернула подбородок, как бы говоря ему: только попробуй. И он, как умный человек, замер на месте.
Провел рукой по волосам и вздохнул:
– Послушай, я отвечу на любой вопрос, который ты захочешь задать обо мне. Боги, я хочу, чтобы ты спрашивала, чтобы ты узнала меня достаточно хорошо, чтобы доверяла, даже если я не могу рассказать тебе всего.
– Ты что, прикалываешься?
Я позволила гневу вырваться наружу в надежде на то, что тот сожжет душевную боль от слов Ксейдена.
