Автор
В теплую осенний вечер, вместо радостного празднования диплома, женщина выбирает необычное место встречи. Ее планы настолько невероятны, что заставляют задуматься о тонком равновесии между жизнью и фантазиями. Ощущение вины и непонимания окружающих лишь придает смысловым граничным линиям этой необычной сцене....
— Ну что, гражданочка, пойдемте, будем писать заявление, — обратился ко мне усатый полицейский в возрасте, когда я объяснила, зачем пришла и что случилось.
Он устало вздохнул, пригласил пройти в кабинет, а там подошел к столу и водрузил свое грузное тело на старенький стул.
Я мельком посмотрела на еще два точно таких же стола, за которыми сидели мужчины в форме, присела напротив и принялась отвечать на вопросы Николая Степановича Гришко. Ну, во всяком случае так гласила табличка на его столе.
— Мила Ремезова, — продиктовала имя и фамилию, чтобы их внесли в протокол.
— Людмила? — переспросил полицейский.
Я досадливо поморщилась. С детства не любила полную форму своего имени, поэтому сменила его на Милу, когда получала паспорт в восемнадцать.
— Нет, именно Мила.
Мужчина принялся заполнять какие-то бумажки, а я обводила взглядом нехитрую обстановку и старую мебель, которая не менялась десятилетиями. И очень походила на мебель в детском доме, в котором я выросла.
В памяти сразу всплыли воспоминания, как я пряталась за одним под одним из таких вот столов, а старшие мальчишки обступили меня, тыкали пальцами и смеялись в лицо: «Людка — дочь ублюдка! Людка — дочь ублюдка! Ха-ха-ха!»
Мне было лет шесть-семь, и я понятия не имела, что значило это слово, но оттого оно казалось еще более обидным.
Помню, как подбежала к нянечке, Елизавете Марковне, которую величала Лисаветой Маковной из-за проблем с дикцией, дернула ее за платье и зашептала:
— Няня, няня, а что значит ублюдок?
Лицо Елизаветы Марковны вытянулось, она задумчиво нахмурилась, взяла меня за плечи и сказала:
— Людочка, это.
Я медленно кивнула.
Получается, я дочь очень плохого человека. Так вот почему меня бросила мама и почему меня никто не хотел удочерять!
Я забилась в какой-то угол и горько плакала там до тех пор, пока меня не нашла няня.
— Плохая, плохая! — билась в истерике я, а Елизавета Марковна утешала меня как могла.
Именно с того дня я просила называть меня Милочкой.
— Гражданочка! — вырвал меня из воспоминаний громкий оклик. — Прочитайте и подпишите там, если все верно.
Пока я читала, полицейский обратился к коллеге:
— Михалыч, это уже третья кража за последние два дня. И, как назло, приметы, под которые подойдет чуть ли не каждый третий парень.
— Видео с близлежащих камер уже отсматривают, поймаем скоро, — густым басом отозвался лысый Михалыч. — Недолго ему осталось бегать.
