Еще больше мне бы хотелось лицезреть лицо своего муженька, когда он увидел ее с этой великолепной надписью, но увы, увы, задерживаться в доме Грэма я не собиралась.
Мне нужна была свобода действий, чтобы наконец-то получить развод!
В момент нашего поцелуя на пляже мне даже показалось, что Грэм понял, кто я на самом деле…
А потом он спас меня и так осторожно нес на руках…
Тогда тем более мне нужно было бежать от него со всех ног, что я и сделала.
Сегодня утром от Присси пришла весточка, что Амара, прикрывшая тюрбаном свою надпись, опозорилась на ужине перед высшим светом и засветила перед всеми свою премиленькую надпись, после чего куда-то исчезла.
То ли сбежала, то ли…
«Господин сказал, что ее теперь не будет, а это значит, мне нужно ехать к Горгону Шатоперу и теперь служить ему, ведь он следующий по линии Шатоперов, кто меня наследует, госпожа Виола…»
В конце письма слышались отчаянные нотки.
Ну и черт с ней, с этой Амарой, хоть бы она в седьмое пекло провалилась!
Мне срочно нужно разрезать нашу с Грэмом ленту на брачном древе, и снова стать Шатопер, чтобы освободить бедную девушку от данного ее отцом обета.
При этом я сама освобожусь от этих обременяющих брачных уз.
И, если для этого мне нужно опозориться на весь Эльмарино, то я так и сделаю!
Я прикоснулась к плечу озабоченной старой женщины:
— Не переживайте, госпожа Нотли, мы обязательно выручим Присси, и она станет свободной.
Так же, как и я.
Во дворе я приветливо поздоровалась с господином Нотли — это был добродушный старичок, который все время сидел у окошка в теньке с охапкой лозы, замоченной в холодной воде.
Буль прошлепал к нему, с интересом сунув нос в чан, наверное, надеясь обнаружить там съестное, но опрокинул ее.
Я кинулась помогать — водрузила чан с лозой на свое место и принесла новой воды из колодца.
Дело в том, что одной руки у Нотли не было — потерял во время нападения русалов на его деревню, а вот другой рукой он ловко плел корзины такой красоты, что я просто диву далась!
К сожалению, господин Нотли делал это не так быстро, как другие корзинщинки, а потому старики перебивались с хлеба на воду.
Но когда я положила перед старушкой деньги за постой, то она замахала на меня руками — мол, какие деньги с госпожи любимой Присси, да и дом вовсе не подходит для пребывания такой особы, как я.
Крыша прохудилась, и забор вон, кренится так, что сейчас повалится…
Я заверила, что до этого жила в гораздо более стесненных условиях, и тут для нас с Листочком и Булем чуть ли не хоромы — отдельная комната, настоящая постель, а не прохудившийся топчан.
Упрямая старушка наотрез отказалась брать плату, поэтому я быстренько сбегала на рынок сама и купила продукты.
Так в доме появилось мясо фавероли, масло, сыр, зелень, фрукты…
— Добрая вы, госпожа.