В маленькой однушке и под контролем злого отчима начинается новая жизнь Мики. Словно выросла из теплой квартиры в большие проблемы и непонятные отношения, но она не сдается. Этот роман о грубых играх судьбы и любви между двумя поколениями.
Мика начала задыхаться, ловя воздух ртом. Из выпученных глаз брызнули слёзы. Вены вздулись. В ушах грохотал пульс, заглушая его ругательства. А потом он поднёс вторую руку к её лицу, зажал ладонью рот и нос.
Вот теперь она запаниковала. Отчим душил её! Не до конца — отпускал на несколько секунд, а потом снова.
Мике казалось, что эта адская пытка длилась бесконечно. От ужаса она ничего не соображала. Хаотично и бесполезно дёргалась. Хватала руками воздух. Слова его слышала и не понимала.
— Будешь послушной девочкой? Говори! Будешь слушаться? Я могу так долго… — приговаривал он.
В очередной раз, когда он поднёс ладонь, Мика, скорее, инстинктивно, чем обдуманно, впилась в неё зубами. Он взвыл, одёрнул руку, выпустил её из захвата. Но не успела она отдышаться, как удар по лицу сбил её с ног. Рот тотчас наполнился кровью, а перед глазами полыхнули слепящие искры.
— Ах ты сучка! — орал отчим, зализывая укус. — Ну ты напросилась!
Он звякнул пряжкой ремня и принялся выдёргивать его из шлёвок.
Мика попыталась подняться, но тело не слушалось, словно пережитый стресс лишил её сил. Даже отползти толком не получалось. И голова гудела нещадно, а перед глазами всё ещё стояла мутная пелена. Она даже не увидела, как отчим занёс над ней руку. а затем, рассекая со свистом воздух, на плечо опустился ремень.
Мика взвизгнула, забилась в самый угол, подтянула к себе колени, голову закрыла руками, а отчим, войдя в раж, стегал её и стегал.
Потом он устал. Тяжело дыша, прерывисто произнёс:
— Давно… надо было… выбить из тебя дурь…
И ушёл на кухню. Включил чайник, достал из навесного шкафчика кружку.
Отчим вёл себя так, будто славно поработал и теперь пора передохну́ть, попить чайку.
Мику же трясло от беззвучно плача. Она поднялась с пола и, шатаясь, поковыляла в свою комнату. Закрылась там и носа не высовывала.
3
Всю ночь она глаз не сомкнула. Болело всё: руки, ноги, мышцы, суставы. В груди скручивался узел от обиды, ненависти и страха. Но больше всего мучила её собственная беспомощность. Если этому извергу вновь вздумается поднять на неё руку, как она его, здорового мужика, остановит? И жаловаться стыдно…
Да и кому жаловаться? Подружкам? Глупо и бессмысленно."
"В полицию? Да кто ей поверит? Борис Германович и сам повторял не раз, что там у него всё схвачено.
