Автор
Сердце колотится от напряжения и тревоги в доме, где обычно царит тихая умиротворенная атмосфера. Неожиданно внезапный поезд из черного металла рушит это равновесие, внедряясь в мир, полный недомолвок и опасности.
Угроза сквозила в каждом его слове. Он практически прямо объяснял мне, что последствия моего отказа будут катастрофическими. И ему было куда бить.
Моя мама. Самая уязвимая точка.
Не знаю, как мне удалось сохранить видимость спокойствия. Вероятно, частое общение с агрессивными психопатами развивает устойчивость.
— Я собираюсь уйти от Марата, — мой голос прозвучал холодно. — Теперь нет никакой опасности, поэтому мне больше не придется разыгрывать роль влюбленной в него идиотки.
Хаген никак не реагировал. Но вряд ли он мог уловить в моих словах фальшь, ведь мои слова оказались близки к моим собственным ощущениям.
Мою правду он бы не понял. Я пыталась ему объяснить, но ничего не вышло. Он просто не мог меня понять. Никак. Никогда.
— А моя мать способна сама о себе позаботиться, — ровно продолжила я, и здесь было труднее не сорваться. — Не уверена, что захочу с ней встретиться в ближайшее время.
— Любопытно, — прищурился Хаген. — Столько лет тайной переписки. Пять, если не ошибаюсь? Марат перевез ее в Америку ради вас. А вам, выходит, наплевать?
— Я чувствовала свою вину, — передернула плечами. — Но я устала. Хочу бросить все и жить для себя. В моей жизни было достаточно ада. Хватит.
— Марат не даст уйти.
— Посмотрим.
Хаген убрал ампулу в карман.
— Его нужно нейтрализовать, — заявил он. — Если вы не готовы пойти на убийство, то я согласен рассмотреть другие варианты.
Самый безумный разговор в моей жизни.
Лед трещал под моими ногами.
— Смерть слишком просто, — нервный смешок вырвался из горла. — Например, смерть его отца не принесла мне никакого облегчения. Когда я узнала, что этот ублюдок сдох, не почувствовала ничего нет. Хотя… лгу. Я пожалела о том, как быстро все случилось. Сердечный приступ.
Тут ничего не пришлось играть. Почти. Большая часть была правдой. Смерть Ахметова-старшего убрала много ограничений.
Разве могла его гибель излечить меня? Мою душу? Разум? Тело? Его гибель не стерла мою память. На мне осталось клеймо. Не только на коже, а гораздо глубже.
— Тогда что стоило с ним сделать? — спросил Хаген. — Какое наказание могло бы идеально подойти для Ахметова?
— Тюрьма, — выплюнула я. — Пусть бы гнил в четырех стенах.
В этот момент перед глазами стоял Ахметов-старший, каким я его помнила. О Марате я даже не думала.
