Ходящая напряглась, понимая, что не сможет ничего ей противопоставить: ни силы, ни ловкости. Все это ушло у нее с родами, и тело не слушалось. Прижав к себе мяукающий сверток, женщина приготовилась умирать. Пусть так. Так даже лучше, зато сразу, вдвоем…
Но Охотница вместо того, чтобы убивать узницу, полоснула себя по запястью и протянула руку.
Опешившая, изумленная мать едва успела прикрыть распахнутый ротик ребенка.
— Что? — сердито спросила обитательница Цитадели, перехватывая рану рукой.
Пленница покачала головой:
— Он мальчик. Ему нужна мужская кровь… — и тихо заплакала, понимая, что чуда, которое могло случиться у нее на глазах, не произойдет.
— Да хватит уже выть, — досадливо одернула ее Охотница, — Рот раскрой. И учти, только рыпнешься, прирежу, не глядя.
Узница тотчас последовала приказу и в рот ей полилось горячее, терпкое, тягучее… В рот ей лилась Сила, бурлящая, неистовая, стихийная.
— Хватит, — девушка провела пальцами по ране, затворяя ее. — Ишь, возрадовалась. Давай сюда его.
И Ходящая, тот час забыв и о блаженстве, и о своем безмерном удивлении, прижала к груди пищащий сверток и крикнула:
— Тише, дура, чего разоралась, — тотчас нависла над ней Охотница. — Совсем очумела?
Последние ее слова потонули в скрипе тяжелой двери.
Кровососка затаилась, понимая, что накликала беду. От мокрых стен отразился ослепительный, выжигающий глаза свет, и узница зажмурилась, прикрывая собой ребенка.
— Лесана? Ты чего как долго?
Охотница вскочила с топчана и Ходящая не столько увидела, сколько поняла — в ее темницу вошел кто-то третий. Мужчина.
Тамир застыл на пороге, с ужасом лицезря открывшуюся картину: потная роженица, закрывающая собой дитя, кровь на досках, Лесана с вытянувшимся бледным лицом.
— Чего у тебя тут творится? — спросил колдун, склоняясь к лежаку. — Она разродилась что ли?
— Да. Погаси факел, ей же больно.
Парень хмыкнул, но огонь потушил. В узилище снова воцарился белесый полумрак. Кровососка выпрямилась, прижимая к груди ребенка. Не отдаст. Никому.
— Не забирайте… — несчастная стала сползать с топчана на пол, на колени. — Не забирайте… Все одно ведь умрет, дозвольте оставить, пусть со мной, пусть тут… — бессвязно лопотала она.
Колдун брезгливо отпрянул. Баба была потная, ноги в крови, ребенок в мятом ветхом платке тоже казался каким-то вымазанным, сморщенным и уродливым.
— Почему умрет? — спросил выученик Донатоса, поворачиваясь к Лесане.
— Чья? — глупо спросил Тамир.
Парень посмотрел на подругу, как на дурковатую.
