Зима 1939–1940 года. На Карельском перешейке разгорается кровопролитный конфликт между советскими войсками и финской армией. Штурмовая группа под командованием старшего лейтенанта Н. вынуждена штурмовать неприступную линию Маннергейма, преодолевая не только ожесточённое сопротивление...
Теперь мины рвались на озере, ломая лед. Уцелевшие разведчики выбирались из-под обрыва, вытаскивали мычащего Иванченко…
Они бежали по перешейку, сбившись в кучку. Уж коли умирать, то всем, а не поодиночке. Отрылось «второе дыхание», за ним «третье», «четвертое». «Поднажмем, мужики, — хрипел Никита. — Не видать им наших трупов, пусть подотрутся…»
Замысел удался — они вырвались из зоны обстрела. Финны по инерции разносили озеро, потом, обнаружив, что русские уходят, перенесли огонь. Полоска суши была извилистой, неровной. Она всегда находилась на ветру, и снег здесь не задерживался. Стелился кустарник, мешал бежать, ноги путались в перехлестах ветвей. Взрыв прогремел справа — окатило водой, по ноге сильно стукнул кусок льда. Потом слева — в спину попала ударная волна. Синий лес на дальней стороне вроде приближался, но не спешил. Взрывы сливались, делались ближе, громче — их могло накрыть в любую секунду. Но уже нельзя было останавливаться — только вперед. Боль в ушах была пронзительной. Споткнулся Иванченко, грянул оземь на больную руку, взревел так, что заглушил разорвавшуюся по курсу мину. Его подняли, погнали дальше, несколько шагов — снова тряхнуло землю. Иванченко перебило вторую руку, он упал на колени, но поднялся самостоятельно, белый как мел, шатко переставлял ноги, обе руки висели плетьми. «Вперед, служивые, ерунда осталась…» — бормотал взводный. Нет, не померещилось, навстречу бежали люди — серые шинели, малиновые петлицы… Батарея на холме выдала целый залп. Все мины ухнули сзади! Взвизгнул Латкин, покатился по земле с перебитой осколком ногой. Застонал Карабаш, завалился как-то боком, выпустив из рук автомат, схватился за голову, между пальцев сочилась кровь. Взрывная волна ударила по ногам. Никита поднялся, царапая ногтями землю — перчаток на руках уже не было, пальцы побелели, превратились в негнущиеся отростки. Почему перестали бежать?! Он схватил за шиворот Иванченко, который опять собрался падать, — вперед, направление прежнее! Взрыва он не слышал, только адская боль возникла справа под ребрами. Дыхание перехватило — словно бомба внутри взорвалась, земля ушла из-под ног. Никита махал руками, чтобы не упасть, но земля угрожающе приближалась. Упал он неудачно, треснула грудная клетка. Теперь горело все тело. Попытка подняться не удалась. Никита задыхался, вонзал ногти в негостеприимную финскую землю, пытался ползти. Сознание выскакивало из головы, он заталкивал его обратно — словно кишки из вспоротого живота.
