Автор
В хирургическом отделении бьют тревогу: пациент нуждается в срочной операции. Улыбка на лице Альфера — знак того, что он не верит своим ушам. Вадим Эдуардович, опытный хирург, теряет дар речи от такого повседневного происшествия.
Он никогда таким голосом со мной не разговаривал. И я не знаю, как ему отвечать. Сейчас я борюсь с желанием бросить трубку.
– Я вчера тебе звонил. Мы договаривались. Я звонил тебе пять раз! Ты не взяла трубку.
– Я была занята.
– В десять вечера?!
Молчу. У меня вообще, кажется, нет других слов. Кроме «Я занята». Я не специально. Иначе не выходит.
– Так. Ладно, – я слышу, как он там шумно выдыхает. – Рассказывай. Как там у тебя дела. Что там такое сложное и срочное, что до тебя не достучаться. Все. Все рассказывай.
Я не могу тебе рассказать, Вадим. Тем более, все. Ты от этого «все» охренеешь.
– Я сейчас не могу говорить. Я…
– Дай угадаю. Занята?
– Да.
– Тогда какого черта ты взяла трубку?! – и тут Вадим срывается и орет. Я слышала, как он орал на Николя тогда, когда нес меня в операционную. Алферов говорил, что Вадим орал на анестезиолога. Но я впервые слышу, как он орет на меня. Мне это вообще не нравится. – Инна, что, блядь, происходит?! Я уже третью неделю не могу с тобой нормально поговорить.
– Извини, я сейчас не могу говорить. Мне надо идти.
– Не смей бросать трубку! – ревет Вадим. – Что там у тебя такое, что ты не можешь выделить мне пятнадцать минут в день. Что?! Там?! Блядь?! Такое?! Без тебя Интернет во всем мире рухнет или что?!
Выдыхаю. И говорю на удивление спокойно.
– Ты прав. От того, что я что-то не сделаю, никто не умрет. Я не спасаю людей, как ты. Но я привыкла делать свою работу хорошо. Все, Вадим, мне, правда, надо идти. Пока.
Я завершаю звонок, а потом делаю то, что надо было сделать сразу.
***
– Ты точно здоров?
– Точно.
Я значительным усилием воли заставляю себя не дергаться, когда мать гладит меня по голове. Беляш запрыгивает на колени и начинает топтаться, выбирая место, как ему удобнее устроиться.
– Ничего не болит?
– Плечо поднывает. Завтра Рудику сдаюсь на опыты.
Мама садится рядом и протягивает мне чашку чаю. Беляш тут же сует туда свою морду. Отпихиваю усатого от своего чая, делаю глоток.
– С Гришей проблем нет?
– Мам, ты забыла? Я вырос лет двадцать назад. И со своими проблемами справляюсь сам.
– Ну да, ну да, – соглашается она таким тоном, который ни о каком согласии не говорит.
Меньше всего я сейчас хочу общаться с кем-то. С любым человеком. Ну, кроме одного человека, но человек этот…
Ладно. Не хочу говорить ни с кем. Не хочу говорить на любые темы, кроме тех, что связаны с работой. И с мамой, в том числе. Мать любит неудобные темы.
