Главный артефактор, в изнеможении покачнувшись в плетеном кресле, снова поднялся с головой. Погодная башня, похоже, превратилась из ключевой метеорологической структуры во Фритане в изуродованную петарду после взрыва. Воздух вокруг наполнялся угрюмым унынием, и лишь хрупкий магик, не осознавший полной тяжесть своих слов, проблеивал догадку: "Но кто же думал..."...
На его крыльце еще виднелись засохшие багровые пятна.
Я бесстрашно толкнула дверь и ступила в темный, пахнущий кровью холл. Шагавшие за мной вразвалочку бандиты остановились, плюнули и развернулись. Никто не пожелал связываться с сумасшедшей. Да и вдруг не всех личей выловили и обезвредили?
Вот тут-то я и нашла осколок зеркала. И выплеснула на саму себя магию.
Это было мучительно. Не так, как экзекуция, когда забирали мою силу и жгли каналы, но жутко и больно. Словно я была живым камнем, а безжалостный скульптор бил молотком по долоту и высекал глубокие морщины, а потом гвоздем процарапывал борозды.
Через несколько минут на меня смотрела морщинистая старуха. Волосы побелели еще сильнее, чем было вчера. Перестаралась.
Я выдохнула, вытерла слезы и выпрямила спину до хруста. В конце концов, над моей осанкой работала матушка, нельзя ее подводить, а гордость и достоинство — единственное, что у меня осталось.
* * *— Зачем снова пришла, эйта? Тебя же вчера вышвырнули! — с привычным радушием встретила меня очаровательная Нинель.
— И вам доброго здоровья, — кивнула я. — Господин заведующий у себя?
— Тебе-то какое до него дело?
— Никакого, — согласилась я, обогнула девушку и направилась к кабинету Смокта.
Постучала.
— Войдите, — послышался глубокий и снова уставший голос целителя.
Я достала курьерскую папку из сумки, толкнула дверь и застыла на пороге.
Смокт был не один. На диванчике у стены сидел, взгромоздив ноги на низенький столик, мой бывший жених и будущий мэр Фритана Симон Альеди. Одной рукой он откидывал белокурую челку, а во второй крутил бокал с янтарной жидкостью. Тонкими и длинными пальцами — их чувственные прикосновения я помнила слишком хорошо, и сердце сразу забилось чаще, проклятый рефлекс. Я помнила, как холодное стекло касается вершинки груди, и она сразу съеживается, а на нее немедленно падает ароматная капля, чтобы тут же быть слизанной горячим языком… Я все помню.
Десять лет, десять лет я его проклинала. И если мое сердце бьется чаще, то только от ненависти.
При виде меня оба мужчины ошеломленно замерли, словно им явился выхолостень. Симон спустил ноги на пол, одним глотком опрокинул в себя бренди и тихо выругался.
Узнал. И почему-то не ожидал увидеть меня… такой.
