В глухом районе Глуши вынужденный старлей Бабкин застынет в мгновении обреченности. Его гнев подобен острому клинку, но он бросится вслед отъезжающей машины, исколупанная ткань льда дает лишь троещуюся надежду на спасение. В этот момент у него не будет другого выбора.
Поиграл им перед носом опешившей гости, буднично предложил:
– Раздевайся.
– Вы что, хотите со мной… – дрожащим голосом начала та.
– Да, крошка, очень хочу. Только не надо песен, что ты еще невинна, как первый снег. Все равно не поверю. А будешь орать, пристрелю.
Он столько раз проигрывал подобные сцены не в мыслях, а наяву, что произносил свои реплики автоматически. Знал, что ответит ему девушка. Все они, в сущности, говорили одно и то же. Ему сделалось противно и скучно. Возбуждение стало медленно спадать, в какой-то момент .
– Раздевайся, сука! – прикрикнул он, поиграв для устрашения пистолетом.
Девушка механически стала расстегивать «молнию» джинсов. Отрепетированным движением Павел Андреевич стащил с себя спортивные брюки и, явив напоказ свое мужское достоинство, властно произнес:
– Вообрази, что я Клинтон, а ты Моника Левински, и за работу! И чтобы без фокусов!
Размазывая по лицу слезы, Катя опустилась на колени.
* * *Дверь Павла Андреевича Хотулева заметно отличалась от остальных дверей на лестничной площадке. Во-первых, она была железной. Во-вторых, явно защищалась (о чем говорил жгут разноцветных проводов) суперсовременной сигнализацией.
В-третьих, вместо одного ригельного замка запиралась на четыре.
Станет ли честный человек, который из дому-то почти не выходит, превращать свою квартиру в неприступную крепость? Какого хрена он тратит бешеные бабки на весьма сомнительную безопасность? Боится воров? Да если толком прикинуть, воры в первую очередь лезут туда, где видят массивную металлическую дверь. Зачем, спрашивается, подвергать себя лишнему риску?
К тому же, если судить по доходам Павла Андреевича (официальным, разумеется), красть в его квартире было нечего.
Андрей видел, что и коллеги его сражены наповал. Особенно Дорофеев. Добрую минуту он оторопело рассматривал темный глазок камеры, выступающий над верхним косяком, а затем выдал с присущей ему откровенностью:
– Твою мать, инвалид недоделанный! Интересно, откуда у него такие бабки?
Миша Гурвич пожал плечами и, малость поколебавшись, нажал на кнопку звонка.
