Он снова внимательно всмотрелся в лицо Патриции и прочитал на нем вопрос, который она, кажется, собиралась задать. Он даже знал, какой именно вопрос ее волнует. Задавать его было категорически нельзя, но как ей помешать, он не знал и покрылся холодным потом от неотвратимости того, что сейчас произойдет.
И все-таки он очень плохо знал эту женщину, потому что она ничего не сказала, лишь подошла к нему близко-близко. Так близко, что между их телами не пролетел бы даже волос. Встала на цыпочки и поцеловала его в губы.
В первый раз, когда они целовались на улице, ее губы были твердыми и холодными от мороза. Они чуть покалывали, словно кубик льда в стакане с виски, служа природной анестезией застывшему внутри айсбергу боли. Сейчас губы были нежные, мягкие, теплые, живые. Они заставляли внутренний лед таять, снимали сковавшее душу онемение. Павел ответил на поцелуй со всей страстью, как мог, потому что ему безумно не хватало этого разливающегося по венам чувства освобождения. Но Патриция чуть отстранилась, прерывая волшебство, шепнула так тихо, что услышал только он:
– Ты специально не сказал про скрепер? Мне молчать?
Вот ведь плутовка, повторила использованный им трюк с поцелуем, чтобы ненароком не выдать их общей тайны.
А он-то, дурак, размечтался.
– Да, – он не сказал, а скорее выдохнул это слово, скорее для того, чтобы едва шевельнувшиеся губы могли хоть на миг снова прикоснуться к ее рту.
Патриция тут же отстранилась совсем, словно, получив ответ на заданный ею вопрос, больше ни в чем не нуждалась.
Конечно, так и должно быть. Это он мечтал ее поцеловать, он нечаянно понял, что, кажется, теперь не сможет без нее жить. А она ни о чем таком не мечтала и к подобным выводам не приходила. Зачем ей, москвичке и менеджеру экстра-класса (Павел Леонов умел видеть и ценить в людях профессионализм), невнятный владелец лифтовой компании из Архангельска. Она – птица совсем другого полета. Вон даже продюсер Крылов в его золотых очках фактически признает ее за свою, за ровню.
– Нашли время лизаться, – проворчал тем временем Эдик. – Или это «она его за муки полюбила, а он ее за состраданье к ним»?
– В сострадании вовсе нет ничего плохого, – сообщила Кайди. – Павел, если вы действительно не убивали Девятовых и старика, то есть ли у вас какие-то предположения, кто бы это мог сделать?
– Нет, – Павел развел руками, потому что действительно подозревал всех и никого. За исключением Триш, разумеется.
